Кружась в каком-то вакхическом угаре, она то и дело подни

мала ногу выше головы, обращая к небу гнусный взгляд, пол

ный издевательского вдохновения.

Это было не бесстыдство, это было кощунство. Все насмешки

Парижа над любовью, вся грязь и холодная циничность париж

ского арго, все слова, которыми оплевывается и растапты

вается любовная страсть, словно воплощены в танце этих ног,

словно звучат в мимике этого лица. Все гнусные слова оборван

цев: «Фраер! Твою сестру! О, ла ла!» — все это как будто вы

писывается округлыми движениями этих ног, полных распут-

493

ной грации, этим телом, цинично ломающимся, издеваясь над

самим собою.

И над всем этим — резкий, безжалостный, словно электри

ческий, свет газовых рожков.

Шляпа из черного газа со множеством блесток. < . . . >

Среда, 22 марта.

< . . . > Банвиль рассказал мне также об удивительном конт

ракте Дюма с Рафаэлем Феликсом, касающемся пьес Дюма, как

старых, так и еще не написанных. Дюма обязался изготовлять

столько-то актов в год и, в случае если он этого не выполнит,

предоставил Феликсу право заказывать их кому угодно и под

писывать именем Дюма! <...>

По мере того как старишься, начинаешь чувствовать боль

шое презрение к книгам, к тому знанию людей, которое они

дают. Возьмите два равноценных ума. Предположим, что один

человек читает все книги всех времен и стран, а в то время,

пока первый читает, другой живет: насколько больше знает

о людях этот другой!

За столиком кофейни, на Севастопольском бульваре, —

Когда я смотрю на прохожих, меня больше всего поражает то,

сколько среди них должно быть трусов: как много проходит лю

дей со злобными лицами, а ведь они никогда не совершают

преступлений и даже не строят баррикад.

Сердце не родится вместе с человеком. Ребенок не знает,

что это такое. Это орган, которым человек обязан другим лю

дям. Ребенок — это только он сам, он видит только себя, любит

только себя и страдает только из-за себя. Это самый огромный,

самый невинный, самый ангелоподобный из эгоистов.

27 марта.

< . . . > Да, это правда, в нашем таланте есть болезненность,

и она имеет большое значение. Но эта болезненность, которая

сейчас не нравится и раздражает, когда-нибудь будет считаться

источником нашего обаяния и нашей силы. Болезнь обостряет

способность человека наблюдать, и он уподобляется фотогра

фической пластинке.

494

29 марта.

<...> Et moriens reminiscitur Argos 1. Вот как выразилась

вся сердечная боль древних, идея родины в самом общем

смысле, без всякого уточнения. А теперь нет ни одного ге

ниального или талантливого человека, от Гюго до последнего из

нас, который не заменил бы этого общего понятия какой-нибудь

подробностью. Это просто поразительно. Значит, коренное от

личие современной литературы состоит в замене общего част

ным — в этом все ее будущее.

10 апреля.

<...> Читая Сен-Виктора, несмотря на весь его талант, ни

когда не думаешь о чем-либо лежащем за пределами им напи

санного. Его фразы наполняют уши и занимают ум, и это все.

11 апреля.

На этих днях я написал директору Водевиля и просил его

принять нас с тем, чтобы мы прочли ему нашу пьесу «Ан-

риетту». Сегодня утром получаю письмо от Банвиля; он сооб

щает мне, что Тьерри, с которым мы незнакомы,— мы видели

его только один раз в жизни, — очень хотел бы прочесть ее, но

не в качестве директора театра, а в качестве нашего собрата

литератора. Пьесу эту совершенно невозможно поставить в его

театре — и мы не строим себе на этот счет никаких иллюзий, —

ведь первое действие так неуместно происходит на балу в