здающие видимость того, что они провидение для своего на

рода! < . . . >

16 августа.

Уже назначено, кому в этом году дадут орден. Нам пред

почли господ Монселе и Понсон дю Террайля. < . . . >

21 августа.

Сегодня закончили «Манетту Саломон».

23 августа.

Я встретил здесь одного студента юридического факультета,

типичного для современной молодежи, либеральной, республи

канской, серьезной, старообразной, с жадным стремлением вы

двинуться и с тайной уверенностью, что она может завоевать

все. Он утверждает меня в мысли, что современная молодежь

образует два противоположных течения, совершенно неспособ¬

ных слиться или хотя бы сблизиться: с одной стороны — чистое

щегольство, небывалая, беспримерная пустота в голове, а с

другой — лагерь тружеников, работающих с таким бешеным

усердием, с каким никогда не работали в прежние времена;

поколение, живущее особняком, в стороне от света, озлобленное

своим одиночеством, поколение, переполненное горечью, гото

вой перейти в угрозу. <...>

Есть вещи, при виде которых в голове возникает целый ро¬

ман. Иногда я вижу у дверей вынесенную на улицу кровать;

иногда замечаю кровать в доме у самого окна, так что ее

видно снаружи. Я представляю себе, что там лежит парализо

ванная девушка, и так далее, — все, что подсказывает мне во

ображение.

29 августа.

Искусство — это увековечение в высшей, абсолютной, окон

чательной форме какого-то момента, какой-то мимолетной че

ловеческой особенности. < . . . >

30 августа.

Страсть к чему-либо вызывается не его доброкачественно

стью или чистой красотой. Люди обожают только извращенное.

539

Женщину можно безумно любить за ее распущенность, за то,

что она злая, за какую-то подлость ее ума, сердца или чувств.

Некоторые обожают известный душок в словах. В сущности,

испорченные люди любят какую-то прихотливость в существах

и вещах. <...>

31 августа.

К нам приходит обедать Путье. Он опустился еще на одну

ступень в своей нищете. Его прогнали с прежней квартиры.

Он был вынужден скитаться две ночи, с четырьмя су в кар

мане, не смея присесть из страха заснуть — не то заберет по

лицейский, а он даже не мог бы дать ему свой адрес.

Теперь он живет в Париже, на улице, которая называется

(просто трудно поверить!) Волчий лаз, — в недостроенном

доме, без удобств и дверей. Вместо обеда он покупает на три

су бульона и на два су хлеба.

Впрочем, спокойный, беззаботный, веселый, он производит

на меня впечатление человека, скатившегося в пропасть и усев

шегося там, покуривая папиросу, Я говорю ему, что пора по

кончить с нуждой, что я попробую устроить ему место на же

лезной дороге. Видно, что при мысли об этом его охватывает

грусть, как ребенка, которому во время каникул напомнили о

коллеже. Он с отвращением отнекивается: «Потом... посмот

рим...» — говорит он с присущим богеме инстинктивным стра

хом перед устройством на службу, зачислением куда-то и перед

полезным для общества трудом.

2 сентября,

< . . . > Бывает слава без популярности, и бывает популяр

ность без славы.

2 сентября.

< . . . > Для изящной словесности никогда еще не было та

кого тяжелого времени. Ее совершенно забивают, с одной сто

роны, грохот извне, галдеж и угрозы Европы, а с другой — шар

латанский шум огромного оркестра из мелких журналистов,

оглушающий и отупляющий Францию.

Только в презираемой литературе могут быть порядочные

авторы.

Паскаль, великая глубина Паскаля? Ну, а, например, доктор

Моро де Тур сказал: «Гениальность — это нервная болезнь!» *