Разве он тоже не открывает этими словами бездонные глубины?

540

9 сентября.

Со вчерашнего дня я все думаю об одном. Мы были вчера

в Ботаническом саду. Там есть коршун-хохлач, который на на

ших глазах поймал и истерзал маленькую птичку, во сто раз

слабее его, — кажется, свища. Он почти совсем заклевал ее, а

потом застыл в грозной бдительности возле этой пташки, пы

тавшейся обезоружить его, притворяясь мертвой.

И тут я подумал о всех этих пустословах, утверждающих,

что природа — урок и источник всяческой доброты. С какой

злобной и естественной страстью сильная птица терзает слабую

пташку! Доброта! Но ведь это достижение человека, самое ве

ликое, самое чудесное, так сказать, самое божественное дости

жение, — и противопоставленное природе! < . . . >

Понедельник, 10 сентября.

< . . . > Нужно быть аристократом, чтобы написать «Жермини

Ласерте».

Театр пережил себя. Когда посмотришь вокруг, то кажется,

что типы теперь недостаточно грубые, недостаточно цельные и

недостаточно законченные для сцены. При своей сложности,

утонченности, противоречивости, они представляют собою под

ходящую натуру только для романа.

15 сентября.

В Латинском квартале, на улице, замечаю лавчонку одного

из последних общественных писцов. Лавочка темно-красная.

На окнах короткие белые занавески. Одно стекло разбито. Под

изображением руки, намалеванной сангиной, значится:

Общественный писец. Чертежи, переписка набело, авто

графы. Составление документов, не заверенных нотариусом, до

говоры о сдаче внаем имущества и пр. Запросы, письма, хода

тайства, памятные записки, простые и роскошно оформленные

копии, генеалогии знаменитых семейств. Писец-редактор.

И объявления, вроде таких: «Сдаются в аренду меблирован

ные комнаты на десять коек. Сроком на 3 года. Квартал собора

Парижской богоматери. — Передается во временное владение

виноторговое заведение и трактир. Сроком на 12 лет за 6 ты

сяч франков».

А ниже:

Здесь можно отправить письмо за пятью печатями.

541

Сент-Бев, в сущности, вызывает симпатию, потому что он

интересен; он симптоматичен в литературном смысле, он гигро-

метричен; он отмечает идеи, появляющиеся в литературе, как

капуцин * отмечает погоду в барометре.

24 сентября.

< . . . > Сегодня вечером Нефцер передает рассказ одного

своего знакомого, обедавшего с прусским королем после битвы

при Садовой. В конце обеда король, полупьяный, со слезами

на глазах, сказал: «Как это бог выбрал такую свинью, как я,

чтобы моими руками сосвинячить такую великую славу для

Пруссии!» <...>

Единственная комедия, которую стоит написать в наше

время, это пьеса о Тартюфе, Тартюфе-мирянине, либерале. Но

такая пьеса невозможна по двум причинам: во-первых, ее за

претит цензура, а во-вторых — задавит многочисленная партия

газеты «Сьекль».

Дидро не смог выйти за пределы Лангра *. Он показывает

вам внутренность домов, пейзажи; заставляет вас вдохнуть по

рыв великого ветра. Это самый честный великий человек, ка

кого я читал. Его честность проникает в вас, пропитывает

вас, умиляет, как будто вы попали под ласковый летний

дождь. < . . . >

29 сентября.

В Сен-Гратьене, в комнате Жиро, Маршаль рассказывает

нам сегодня вечером, что как-то он удил рыбу в Сент-Ассизе,

у г-жи де Бово, и заметил в четыре часа утра двух купаю

щихся девушек, брюнетку и рыженькую. Они резвились в Сене,

а восходящее солнце ласкало их. Их красота туманно мерцала в

свете зари. Он сказал об этом Дюма-сыну, а тот на следую

щее утро пришел посмотреть на них и, чтобы подшутить над