Шрифт:
ними, уселся на их рубашки. Отсюда — сцена купанья в «Кле
мансо» *.
5 октября.
В сущности, мы не можем отделаться от двух подозрений
публики на наш счет: от подозрения в том, что мы богаты, и в
том, что мы принадлежим к аристократии. А ведь мы совсем не
богатые люди, и не такие уж аристократы.
542
6 октября.
< . . . > Сегодня вечером нам пришла такая мысль: пьеса о
молодом Гоппе и о шутнике, испытывающем человечество по
средством денег; он удивляется, когда находит немного чи
стоты среди такого количества грязи.
Не хочется ложиться спать, когда голова в какой-то лихо
радке, и эта десятичасовая смерть — так противна!
12 октября.
Наше впечатление от музея Сен-Кантен: * пастели Ла-
тура — это уже не искусство, это сама жизнь. Лица притяги
вают ваш взгляд, головы словно поворачиваются, чтобы следить
за вами, глаза смотрят на вас, и кажется, что все эти уста замолк
ли, когда вы вошли в зал, что вы нарушили беседу этих людей
XVIII века. При виде портретов Латура становится понятным,
что красота — это реальность, правда, сама жизнь, если искус
ство и гений человека достаточно сильны, чтобы увидеть и пе
редать ее. Улицы города — точно декорации к Мольеру, а по
ночам такой перезвон колоколов, что кажется, спишь в музы¬
кальной шкатулке.
Всю жизнь нам чего-то не хватает, — то ли бутылки вина,
то ли какой-то окраски крови, чтобы оказаться наравне с окру
жающими нас мужчинами, женщинами, событиями. В этой
жизни мы словно люди, которые пришли на бал в Оперу, не бу
дучи слегка навеселе.
Лавуа говорил нам: «В Париже, право, остаешься самим со
бою только на какую-нибудь треть. Столько чужих впечатле
ний, идей, мыслей, что я уезжаю в Бретань восстанавливать
свою индивидуальность и опять полностью становиться самим
собой».
В чем состоит наша сила и слабость по сравнению с людьми
XVIII века: они жили накануне исполнения всех чаяний, а мы
живем на следующий день после их крушения. <...>
14 октября.
<...> Сегодня вечером, в Сен-Гратьене, я наблюдал сцену,
которая была бы прелестна в театре, если бы только действую-
543
щие лица были помоложе. Старик Жиро целовал эту мумию,
г-жу Бенедетти, сквозь застекленную дверь веранды, — поцелуй
через стекло.
Понедельник, 22 октября.
Сегодня у Маньи сразу же завязалась беседа о множествен
ности миров, о гипотезах относительно обитаемости планет. Как
воздушный шар, надутый лишь наполовину, этот разговор не
уверенно касался бесконечного. От бесконечности, естественно,
перешли к богу. Посыпались определения. Против нас, при
знающих лишь пластическую форму и представляющих себе
бога, если он существует, в виде какой-то личности, в виде бога
с бородой, как бог у Микеланджело, словом, в виде какого-то
живого образа, Тэн, Ренан, Вертело выдвигают гегелианские
определения — считают, что бог рассеян в огромном неопреде
ленном пространстве, в котором миры — это только песчинки,
мурашки. А Ренан, пустившись в восхищенные рассуждения о
Всесущем, доходит до того, что самым набожным и серьезней
шим образом сравнивает бога, своего бога... с устрицей!.. При
этом слове весь стол разражается оглушительным хохотом, к ко
торому присоединяется и сам Ренан.
Может быть, из-за этого гомерического смеха разговор пере
ходит на Гомера. Тогда все эти разрушители веры, эти критики
господа бога начинают возносить трескучие, отвратительные
славословия: эти глашатаи прогресса восклицают, что была
только одна эпоха, одна страна, одно произведение, одна колы
бель человечества, где все было божественно, непререкаемо,
бесспорно.
Они млеют, восхищаются отдельными выражениями:
— «Длиннохвостые птицы!» * — с восторгом кричит
Тэн.
— «Лозы лишенное море», — море, где нет винограда, ну