моя жена ждет пятого ребенка. Если вам будет угодно выслать

мне один ливр, при вашем погребении будет одним плюмажем

меньше, зато вы меня очень обяжете» *. <...>

— Бальзак, весь заросший грязью и нудный. В повседнев

ной жизни отвратительный невежда, без всякого понятия. Все

объясненья слушает с открытым ртом, от пошлостей его распи

рает, чванлив, как приказчик. Должно быть, работая, он пре

вращался в какую-то удивительную сомнамбулу — сосредото

чившись на чем-нибудь одном, он интуитивно представлял себе

все остальное, даже то, чего он и не знал. <...>.

54

— В Шотландии вы можете наткнуться на господина, ко

торый прогуливается с каким-то приспособлением вроде этюд

ника под мышкой. Проходят крестьяне, он раскрывает свой

инструмент, — это, оказывается, кафедра проповедника...

Он ничего не знал о своем награждении. Отец де Шенневьер

сообщил ему, что назавтра состоится вручение ордена и что

ему нужно явиться. Гаварни отвечал, что не может. Пришлось

одному из друзей чуть ли не силой вести его к господину Нье-

веркерку за орденом.

«Я страшно хотел получить крест, когда еще носил фраки,

но теперь я их больше не ношу». На нем была синяя

блуза. <...>

«Детский рисунок — вот образец карикатуры. После долгих

попыток мне удалось нарисовать человечка так, как делают это

десятилетние дети; но только одного, другие не получаются!»

<...>

На Версальской дороге в Пуэн-дю-Жур, возле харчевни с

вывеской: «Возрождение говорящего попугая» — выступающая

вперед стена со старой ржавой решеткой, — никак не поду

маешь, что ее можно открыть. Над стеной возвышается крыша

дома и обстриженные верхушки каштанов, среди которых видно

небольшое квадратное строение — погреб, увенчанный облуп

ленной гипсовой статуей: «Зябкая» Гудона.

В этой ветхой стене — калитка с разбитым звонком. Дер

нешь за ручку, и на слабое позвякивание свирепым лаем отзы

ваются огромные собаки. Проходит немало времени, пока ото

прут калитку. Наконец появляется кто-то из прислуги и прово

жает нас к маленькой мастерской в глубине сада, которая осве

щается сверху и вся словно искрится улыбкой. Так мы впервые

пришли к Гаварни.

Мы обходим вместе с ним весь дом и бесконечные коридоры

на третьем этаже, где из шляпных картонок торчат и вывали

ваются небрежно связанные кипы старинных карнавальных

костюмов.

Обстановка самая аскетическая. Узкая железная монаше

ская кровать. Два ряда полок с книгами. Нож, заложенный в

книгу под заглавием «Картезианство» *.

Взгляды на театр. Восхищение «Мещанином во дворянстве»

и «Смешными жеманницами»: превосходные фарсы в духе

55

театральной условности. Признает только условность: «Настоя

щие хорошие пьесы — это те, которые ни на один миг не по

зволяют забыть, что это театр, что действие происходит на под

мостках». Любит, когда можно ясно различить кулисы, разри

сованные холсты. А всякий там лунный свет, иллюзия реаль

ного, диорама — это чушь! Отвращение к «местному колориту»,

«толедским шпагам» и т. д.

— Бальзак купил однажды неподалеку от Жарди ореховое

дерево, чтобы собирать с него плоды, и объяснял, что, по его под

счетам, оно принесет ему в пять раз больше денег *. < . . . >

Метафизичность мещанских разговоров приводит его в

ужас — особенно слова, которые остаются без дополнения:

«Просвещение! Просвещение кого, просвещение чего?» < . . . >

«Приходилось ли вам видеть игру в шары на Елисейских

полях? Там собираются люди всех слоев общества — пирож

ник, инвалид, торговец, приличный господин, у которого из

кармана торчат перчатки. То же и в политических партиях: это

сборища людей с разным мировоззрением, кретинов, которые

заняты политической игрой в шары». < . . . >

Однажды он набросал на бумагу рассказ о человеке, влюб