и чуть ли не сзади. Она принимает нас, и мы потрясены: ее го

лос, на сцене такой нежный, музыкальный, ласкающий, одухо

творенный, в жизни вдруг оказывается совсем заурядным —

грубым, хрипловатым, вульгарным. Актеры играют голосом,

как и всем прочим.

Она нас принимает у себя, чтобы познакомиться с той

маленькой ролью, которую мы ей принесли. Она слушает, —

у нас мурашки по спине бегают, — потом где-то в середине она

восхищается, издав несколько тех невнятных восклицаний,

за которые можно лобызать актрисе туфли, и соглашается

играть!

Час дня. В два мы бежим к Жанену. Но мы забыли, что он

пишет очередную статью, — получить письмо невозможно.

«Завтра я поговорю о вас с Уссэ».

46

В три часа мы появляемся в кабинете Арсена Уссэ, он встре

чает нас стоя, не выходя из-за своего стола и не предлагая нам

сесть. Мы говорим ему, что есть пьеса «В новогоднюю ночь»,

что она должна быть поставлена 31 декабря и что г-жа Аллан

взялась к этому сроку приготовить роль. Он взирает на нас, как

министр на школьников, и произносит убийственную фразу:

«Мы не будем ставить в этом сезоне новых пьес... Невозможно...

Ничем не могу помочь...» И под конец: «Пусть Лире прочтет и

составит отзыв, а я, возможно, устрою вам бесплатную читку».

Директорская святая водица, которую он плеснул нам в лицо,

словно ледяную воду из стакана.

Мы мчимся к Лире, куда-то на шестой этаж. Нам открывает

хозяйка: «Но вы же прекрасно знаете, господина Лире нельзя

беспокоить! Он пишет статью».

«Входите, входите!» — кричит нам Лире, и мы входим в на

стоящую берлогу холостяка, к тому же человека пишущего, —

пахнет чернилами, мужчиной и неприбранной постелью.

Лире очень любезен, обещает вечером прочесть нашу пьесу и

наутро дать свой отзыв.

От него мы летим к Брендо. Нет дома. Его мать сообщает,

что он будет к пяти. В половине пятого мы пишем Лире. В пять

снова звоним у дверей Брендо и застаем там целое семейство.

Хозяина ждут к обеду. Мы беседуем с семейством актера чуть

ли не до шести часов. Брендо нет и нет!

В половине восьмого мы поймали его в артистической

Французского театра.

— Выкладывайте... — говорит он, одеваясь и бегая по ком

нате в белом пеньюаре. — Не могу, увы, не могу прийти на

читку. — Он кидается то за гребнем, то еще за чем-нибудь.

— А сегодня вечерком?

— Не могу! Мы с друзьями прямо отсюда отправляемся

обедать... Хотя, стойте! Сегодня я буду пятнадцать минут не

занят во время спектакля, вот я и прочитаю! Подождите меня

в зале.

Играли какую-то пьесу Гозлана. Наконец опустили зана

вес. Брендо наша пьеска понравилась, и он обещал поговорить

с Уссэ. В восемь часов везем рукопись и письмо на квартиру к

Лире. В девять мы снова у г-жи Аллан, которая в кругу семьи,

каких-то школьников, выглядит совсем по-домашнему, — мы

выкладываем ей все события этого дня. Таков был наш первый

день авторских треволнений.

Два дня спустя мы, трепеща и замирая, ждем решения

своей участи на скамье, на одной из площадок лестницы Фран-

47

цузского театра. И вот из кабинета Уссэ доносится голос г-жи

Аллан: «Не ожидала от вас, да, да, не ожидала...»

«Провалились!» — говорит один из нас, в полной духовной и

физической прострации, которая так великолепно схвачена

у Гаварни: юноша, в отчаянии рухнувший на стул в тюремной

камере Клиши *.

Все кончено. Наш мыльный пузырь лопнул. И откровенно

говоря, пьеса «В новогоднюю ночь» не заслуживала большего.

Такова судьба первых литературных мечтаний. Они сущест

вуют лишь для того, чтобы взлететь к небу, провожаемые взгля

дом детей, сверкнуть и лопнуть.

ГОД 1 8 5 2

Конец января.

«Молния» — еженедельное обозрение литературной, теат

ральной и художественной жизни» — вышла в свет 12 января