Шрифт:
газет, навострив уши, дрожа над нашими надеждами. И вот
появилась статья в «Ревю де Де Монд» — яростная, жестокая,
почти наглая, подписанная Понмартеном, который стирал нас
в порошок, надевал на нас дурацкий колпак и приклеивал нам
прозвище «Вадиус * из курительной комнаты». «Что ж, — ре
шили мы, — спокойных врагов у нас не будет».
Ко всему прочему, когда мы рассчитывались с Дюминере,
единственным издателем Парижа, который отважился принять
нашу злосчастную книжку во время осадного положения, ока
залось, что продано всего каких-нибудь шестьдесят экзем
пляров.
За месяц до выхода в свет «В 18...» к нам неожиданно
явился любопытный малый, дальний родственник, наш кузен
или что-то вроде этого *. Однажды утром к нам звонят: входит
какой-то человек внушительного вида, и мы с трудом узнаем
его. Это был он. Мы росли, как часто растут дети в семье, —
виделись от случая к случаю, дружили во время летних кани
кул, которые мы проводили у его дяди, маркиза де Вильдея.
Еще мальчиком он строил из себя взрослого мужчину. В кол
леже Станислава он вел себя так, что его выгнали. В шестна
дцать лет, сидя рядом со мною во время обеда, он мне расска
зывал о таких оргиях, что у меня глаза на лоб лезли. В восем
надцать лет он пытался писать и исправлял труды своего
учителя истории Яновского. В двадцать лет он был республи
канцем. У него была борода и свои мнения; он носил остроко
нечную шляпу цвета осенних листьев, говорил «моя партия»,
пописывал в «Либерте де пансе» *, громил в своих статьях
инквизицию и ссужал деньгами философа Жака. Поговари
вали, что у его отца, который служил в Индии, был солнечный
удар. Пьер-Шарль, граф де Вильдей, казалось, родился от
этого солнечного удара.
И вот мы снова встретились, снова общаемся с ним. В виде
предлога для своего визита он упоминает какую-то библиогра
фическую книжку, для которой ему требуется два соавтора.
Затем постепенно он выглядывает из своей черной бороды,
смеется над барабанным боем, под который собирается идти в
атаку для завоевания славы, превращается в настоящего ре
бенка, каким он и был на самом деле, сбрасывает с себя и по
пирает ногами личину серьезности и протягивает нам руку.
Мы были одни, мы рвались вперед, и он тоже. Да и родство,
если только оно не отчуждает друг от друга, всегда несколько
45
сближает, и мы двинулись вперед втроем. Следует сказать, что
ему было совсем нетрудно добиться успеха.
Однажды вечером, в кофейне неподалеку от театра Жим-
наз *, мы потехи ради сочиняли названия газет и журналов.
«Молния»! — со смехом выкрикнул Пьер-Шарль и, так же
смеясь, продолжал: — Кстати, почему бы нам не основать жур
нал?» Он уходит от нас, ведет переговоры с ростовщиками,
придумывает фронтиспис: молния поражает Академию, начер-
тывая на туче имена Гюго, Санд и Мюссе, — затем он покупает
справочник Боттена, готовит полосы, и не успевает смолкнуть
последний залп Второго декабря, как «Молния» выходит. Ака
демия счастливо отделалась: цензура не пропустила фронтис
пис. Это единственная услуга, которую она нам оказала.
Воскресенье, 21 декабря 1851 года.
Жанен нам говорил: «Чтобы пробиться, нет ничего лучше
театра...» И вот однажды, когда мы выходили от него, нам
вдруг пришла в голову мысль написать для Французского
театра * новогоднее обозрение в виде светской беседы между
господином и дамой, у камина, в последний час старого
года.
Когда пьеска закончена и наречена «В новогоднюю ночь» *,
Жанен дает нам письмо к г-же Аллан.
Мы отправляемся на улицу Могадор, на шестой этаж,
в квартиру актрисы, которая побывала в России со своим ре
пертуаром — пьесами Мюссе. В гостиной об этом напоминает
византийская икона богородицы. Хозяйка одевается перед трех
створчатым зеркалом актрисы, в котором видишь себя целиком