хающийся от астмы и очень вспыльчивый. Было восемь часов

утра. Привычным жестом стянув сюртук на животе, словно за

стегнув ремень, он тут же распрощался с нами и отправился

торжественно провозглашать свою фразу на пути от Нотр-Дам-

де-Лорет до Сен-Жерменского предместья *, всем знакомым, ко

торые, вероятно, еще только просыпались.

Потрясающая новость! Скорей вниз! Брюки, туфли и все

прочее, и — на улицу! В приказе, вывешенном на углу, сооб-

41

щалось о порядке прохождения войск. На нашей улице Сен-

Жорж войска заняли дом газеты «Насьональ» *.

Чтобы добраться до нашего дяди *, мы прошли по набереж

ной Счетной палаты и набережной Почетного легиона. Целый

полк расположился вдоль набережной, сложив ружья в козлы,

уставив все скамейки флягами с вином и всяческими колба

сами, по-преториански пируя на виду у всех, опьянев от

событий ночи, от этого утра и от вина. Одни ружейные козлы,

небрежно сложенные хмельными владельцами, рухнули на

мостовую, когда мы проходили мимо. К счастью, ружья не

были пьяны: они не участвовали в пиршестве и не выстре

лили.

Это разливанное море, это изобилие вина и мяса, подстре

кавшее героические банды на новые подвиги, было великолеп

ным зрелищем, которое надолго запечатлелось в моем созна

нии. И ко всему еще — яркое солнце, солнце Аустерлица, по

явившееся в своем золотом мундире безукоризненно точно,

словно выполняя приказ. Язык Цицерона, вырезанный и окро

вавленный *, безусловно, находился именно там, среди винных

фляг, — эта реликвия свободы была запрятана в колбасах, по

добно мощам святого Марка *. И долго после этого я не мог

пройти мимо бочонков, выстроенных на тротуарах возле вин

ного погребка, не задавая себе вопроса, будут ли спасены ос

новы общества. Но бочонки медленно сползали по канату в

подвал, и я отчетливо представлял себе, что основы общества

будут спасены далеко не скоро...

Старушка привратница в доме нашего дяди на улице Вер

ней, с заплаканными совиными глазами, сказала нам: «Сударь,

я же ему говорила не ходить туда!.. Они арестовали его в мэрии

Десятого округа... Он пошел туда, а я ему ведь говорила...» Мы

направились в казарму на набережной д'Орсэ. Ходили слухи,

что всех из мэрии поместили туда. Ворота были заперты, у

полицейских под форменной одеждой спрятаны сабли. Они

отвечали нам: «Их тут уже нет!» — «А где же они?» —

«Неизвестно». Потом полицейский рявкнул: «Не задержи

ваться!»

Я уверен, что государственные перевороты протекали бы

еще успешней, будь у нас оборудованы особые места, ложи,

кресла, чтоб можно было все видеть и ничего не упустить. Но

этот государственный переворот чуть-чуть не сорвался. Он

оскорбил Париж в одном из его лучших чувств: он не удовле

творил зевак. Он был разыгран под сурдинку, без барабанного

боя, разыгран наспех, как одноактная пьеса. Зрители только

42

успели занять свои места. Мы, любопытные, остались, можно

сказать, ни с чем.

Даже в наиболее захватывающие мгновенья статисты стре

ляли по окнам, я хочу сказать — по залу, и — самое грустное —

они забывали, что надо забыть зарядить свои ружья. Уверяю

вас, этого было достаточно, чтобы испортить почти весь спек

такль. Мне пьеса не понравилась, но тем не менее и я в каче

стве опытного критика терпеливо глядел на полицейских, кото

рые били людей ногами в грудь, на атаки ужасных кирасиров

с пистолетами в руке против толпы, возглашающей: «Да здрав

ствует Республика!», на маленькие убогие баррикады из жал

ких дощечек, подчас поставленные кем-нибудь в одиночку на

бульваре, на делегатов, которых встречали ударом кулака, — я,

повторяю вам, глядел на все это тревожно, с болью в сердце,

испытывая легкое бешенство и довольно сильный стыд, но был

нем как рыба, — и вот, даже я чуть было не свистнул, когда на