Вот книга...

Я прочесть ее решаю!

Глава —

ну так,

обычная глава,

а не могу читать ее...

Мешают

слезами заслоненные глаза...

Я все с собой на свете перепутал.

Таюсь,

боюсь искусства, как огня.

Виденья Малапаги,

Пера Гюнта,

мне кажется —

все это про меня...

А мне бубнят —

и нету с этим сладу, —

что я плохой,

что связан с жизнью слабо..

Но если столько связано со мною,

я что-то значу, видимо, и стою?!

А если ничего собой не значу,

то отчего же мучаюсь и плачу?

1956

* * *

ПИОНЕРСКИИ ГОРН

Тропа извилиста,

корн иста.

По ней спускаюсь я к реке

и слышу долгий зов горниста,

невидимого вдалеке.

Он пробивается сквозь щуплость

худого, жидкого леска,

и дачники,

от солнца щурясь,

приподнимаются с песка.

Есть превосходство в этом горне

над нами,

взрослыми людьми,

и перехватывает в горле

от зависти

и от любви.

Меня не раз бедою било.

Я ничего не позабыл,

но надо так,

чтоб это было —

чтоб лес рябил

и горн трубил.

29

Холоднодушия -слепого

я никому не извиню,

и, если больно,

если плохо.

я все равно не изменю

ни солнцу,

ни тропе корнистой

ни мокрым веткам,

ни реке,

ни зову долгому горниста,

невидимого вдалеке.

1956

* * *

ВОСПОМИНАНИЕ

Вот снова роща в черных ямах,

и взрывы душу леденят,

и просит ягод.

просит ягод

в крови лежащий лейтенант.

Ему парнишка невеликий',

в траве проползав дотемна,

несет пилотку земляники,

а земляника не нужна...

Пошел июльский дождик легкий,

и среди мертвых танков,

тел

лежал он,

тихий и далекий,

а на ресницах дождь блестел.

Была в глазах печаль,

забота,

а я стоял ц молча мок,

как будто ждал ответ на что-то,

но он 1ответить мне не мог.

31

И я, растерянно притихнув,

не видя больше ничего,

как он просил,

билет партийный

взял из кармана у него.

Побрел я,

маленький,

усталый.

до удивленья невысок,

и ночью дымной,

ночью алой

пристал к бредущим на восток.

Все в бликах страшного свеченья,

мы шли без карты,

кое-как —

и с рюкзаком седой священник

и в руку раненный моряк.

Кричали дети,

ржали кони.

Тоской и мужеством объят,

на белой-белой колокольне

на всю Россию бил набат.

Я шел по черным нивам сельским,

в шубейку женскую одет,

и над своим ребячьим сердцем

партийный чувствовал билет.

1957

* * *

УСТАЛОСТЬ

Растерянность рождая и смятенье,

приходит неожиданно она.

Она,

усталость эта,

не смертельна

и этим еще более страшна.

Не нам она могилы насыпает -

хоронит наши замыслы и труд,

и юностью ее не называют,

а старостью безвременной зовут.

Вот был талант,

была когда-то страстность,