принять поспешно друга за врага.

1957

Бойтесь данайцев, дары приносящих...

О, бойтесь ласковых данайцев,

не верьте льстивым их словам.

Покою в руки не давайтесь,

иначе худо будет вам.

Они вас хвалят,

поднимают,

они задуманно добры

ивас

у вас же отнимают,

когда подносят вам дары.

Не поступайте так, как просят.

Пусть видится за похвалой

не что они на лицах носят,

а что скрывают под полой.

Пусть злость сидит у вас в печенках,

пусть осуждают вас, корят,

но пусть не купят вас почетом,

уютом не уговорят...

1956

* * *

* * *

У трусов малые возможности.

Молчаньем славы не добыть,

и смелыми из осторожности

подчас приходится им быть.

И лезут в соколы ужи,

сменив с учетом современности

приспособленчество ко лжи

риспособленчеством ко смелости

1956

* * *

Сквер величаво листья осыпал.

Светало.

Было холодно и трезво.

У двери с черной вывескою треста,

нахохлившись, на стуле сторож спал.

Шла, распушивши белые усы,

пузатая машина поливная.

Я вышел, смутно мир воспринимая,

и, воротник устало поднимая,

рукою вспомнил, что забыл часы.

Я был расслаблен, зол и одинок.

Пришлось вернуться все-таки.

Я помню,

как женщина в халатике японском

открыла дверь на нервный мой звонок.

Чуть удивилась,

но не растерялась:

— А, ты вернулся?—

В ней во всей была

насмешливая умная усталость,

которая не грела и не жгла.

43

— Решил остаться?

Измененье правил?

Начало новой светлой полосы?

Я на минуту.

Я часы оставил.

— Ах, да,

часы,

конечно же часы... —

На стуле у тахты коробка грима,

тетрадка с новой ролью,

томик Грина.

румяный целлулоидный голыш.

— Вот и часы.

Дай я сама надену. —

И голосом, скрывающим надежду,

а вместе с тем и боль:

— Ты позвонишь?

Я шел устало дремлющей Неглинной.

Все было сонно:

дворникоз зевки,

арбузы в деревянной клетке длинной,

на шкафчиках чистильщиков —

замки:

Все выглядело странно и туманно:

и сквер с оградой низкою витой

и тряпками обмотанные краны

тележек с газированной водой.

Свободные таксисты, зубоскаля,

кружком стояли.

Кто-то, в доску пьян,

стучался в ресторан «Узбекистан»,

куда его. конечно, не пускали.

Бродили кошки чуткие у стен.

Я шел и шел,

вдруг чей-то резкий оклик:

— Нет закурить?

и смутный бледный облик,

и странный и знакомый вместе с тем.

Пошли мы рядом —

было по пути.

Курить —

я видел—

не умел он вовсе.

Лет двадцать пять,

а может, двадцать восемь,

но все-таки не больше тридцати.

Он был большим, неловким и худым.

В нем с откровенной нервной наготою

соединялось очень молодое

с усталым и уже немолодым.

И понимал я с грустью нелюдимой,

которой с ним я был соединен,

что тоже он идет не от любимой

и этим тоже мучается он.

И тех же самых мыслей столкновения,

и ту же боль, и трепет становленья,

как в собственном жестоком дневнике,

я видел в этом странном двойнике.