а не хватило мужества дойти.

Он слишком поздно понял всю напрасность

и всю опасность отдыха в пути...

И, в душу самому себе уставясь,

я чувствую —

наступит мой черед.

Она придет,

придет, моя усталость,

не скоро,

но когда-нибудь придет.

Мне очень трудно будет,

может статься.

Дай силы,

жизнь,

перебороть ее,

в пути остаться,

выдержать,

не сдаться

и продолжать

движение свое...

1954

* * *

Не знаю я,

чего он хочет,

но знаю —

он невдалеке.

Он где-то рядом,

рядом ходит

и держит яблоко в руке.

Пока я даром силы трачу,

он ходит, он не устает,

в билет обвернутую сдачу

в троллейбусе передает.

Он смотрит,

ловит каждый шорох,

не упускает ничего,

не понимающий большого

предназначенья своего.

Все в мире ждет его,

желает,

о нем,

неузнанном,

грустит,

а он но улицам

гуляет

и крепким яблоком хрустит.

Но я робею перед мигом,

когда, поняв свои права,

он встанет,

узнанный,

над миром

и скажет новые слова.

1956

* * *

Поэзия — великая держава.

Она легла на много верст и лет,

строга,

невозмутима,

величава,

распространяя свой спокойный свет.

В ней есть большие,

малые строенья,

заборы лжи и рощи доброты,

и честные нехитрые растенья,

и синие отравные цветы.

И чем подняться выше.

тем предметней

плоды ее великого труда —

над мелкой суетливостью предместий

стоящие сурово города.

Вот Лермонтов под бледными звездами

темнеет в стуках капель и подков

трагическими очерками зданий,

иронией молчащих тупиков.

Село Есенине сквозь тихие березки

глядит в далекость утренних дорог.

Г удит,

дымится

город Маяковский.

Заснежен, строг и страстен город Блок.

В густых садах равнины утопают,

гудят леса без тропок и следов,

а вдалеке

туманно проступают

прообразы грядущих городов...

1956

* * *

И. Глазунову

Когда я думаю о Блоке,

когда тоскую по «ему,

то вспоминаю я не строки,

а мост, пролетку « Неву.

И над ночными голосами

чеканный облик седока —

круги под страшными глазами

и черный очерк сюртука.

Летят навстречу светы, тени,

дробятся звезды в мостовых,

и что-то выше, чем смятенье,

в сплетенье пальцев восковых.

И, как в загадочном прологе,

чья суть смутна и глубока,

в тумане тают стук пролетки,

булыжник, Блок и облака...

1956

39

Какое наступает отрезвенье,

как наша совесть к нам потом строга,

когда в застольном чьем-то откровенье

не замечаем вкрадчивость врага.

Но страшно ничему не научиться

и в бдительности ревностной опять

незрелости мятущейся, но чистой

нечистые стремленья приписать.

Усердье в подозрениях не заслуга.

Слепой судья — народу не слуга.

Страшнее, чем принять врага за друга,