веры, как Петру, до конца, если бы меня прибили к кресту?

— Что с тобой, Сила? Опять что-то болит?

Он покачал головой. Физическая опасность ему не грозила. Не здесь. Не сейчас.

— Кого ты знал из двенадцати учеников?

— Какие они были?

Сколько вопросов: в точности как те, на которые ему приходилось отвечать

бесчисленное множество раз на стихийных собраниях от Антиохии до Рима.

— Он знал их всех, — нарушил молчание Патробас. — Он входил в Иерусалимский

совет.

Сила заставил себя собраться с мыслями.

— В годы, когда Иисус проповедовал, я не был знаком с ними. — Ближайшие

сподвижники Иисуса были не из тех, с кем Сила пожелал бы свести знакомство. Рыбаки, зилот, мытарь. Он избегал общества таковых, потому что иметь с ними дело, повредило бы

его репутации. И только позже они стали дороги ему, как братья. — Я слышал проповедь

16

Господа однажды на берегу Галилейского моря и несколько раз — в храме.

Куриат весь подался вперед, упер локти в колени, подбородок в ладони.

— Что ты чувствовал в Его присутствии?

— Встретив Его в первый раз, я подумал, что этот молодой раввин мудр не по годам.

Но, взглянув Ему в глаза, когда Он говорил, я ощутил страх. — Призадумавшись на миг, он

качнул головой. — Нет, не страх. Ужас.

— Но Он же был добрым и милосердным. Так нам рассказывали.

— Это так.

— Как Он выглядел?

— Я слыхал, что от Него исходило золотое сияние, а из уст Его — огонь.

Сила стал вспоминать:

— Однажды, на горе, Петр, Иаков и Иоанн видели его преобразившимся… Но Христос

оставил Свою славу и явился нам в образе обычного человека. Я не раз видел Его. С виду в

нем не было ничего особенно привлекательного. Но когда Он говорил, это было со властью

самого Бога. — Он унесся мыслями в дни, когда сам он еще не повстречал Господа — дни, полные сплетен, перешептываний, вопросов, задаваемых вполголоса, когда священники

недовольно обсуждали что-то, сбившись тесными кучками, в коридорах храма. По большей

части из-за них Сила и отправился в Галилею, чтобы самому посмотреть, кто же такой Иисус

из Назарета. Он чувствовал их страх, а позже — видел жуткую зависть.

Епенет положил руку Силе на плечо.

— Ну, хватит, друзья. Сила устал. Да и поздно уже.

Пока остальные собирались, мальчик протиснулся к нему между двумя мужчинами.

— Можно с тобой поговорить? Еще немножко?

Диана, покраснев, схватила его за руку, извинилась взглядом.

— Сынок, ты же слышал, что сказал Епенет. Пошли. На сегодня собрание закончилось.

Дай отдохнуть человеку, — и потянула сына прочь.

— А можно мы завтра еще придем?

— Потом. Может быть. После работы.

Куриат обернулся к нему.

— Ты ведь не уедешь, правда? У тебя есть слова истины.

— Куриат!

— Он же писал все эти свитки, мама. Он мог записать все, что видел и слышал …

Диана обхватила сына за плечи, проговорила что-то тихо, но на этот раз с большей

твердостью, и увела его прочь.

Епенет благополучно проводил всех гостей. Возвратившись в комнату, улыбнулся.

— А Куриат прав. Хорошо бы тебе все записать.

Сила писал письма чуть ли не всю свою жизнь: его перо наносило на свитки

увещевания и наставления тех, кого вдохновлял Дух Святой. Иерусалимского собора, Иакова, Павла и Петра.

— Я по большей части помогал излагать мысли другим.

— Но ведь если бы ты так же упорядочил свои мысли и чувства, это помогло бы и тебе, разве нет? Ты же страдаешь, Сила. Это очевидно всем. Ты любил Петра и его жену. Любил

Павла. Всегда тяжело терять друга. А ты потерял многих.

— Моя вера слаба.

— Возможно, это самая веская причина поразмыслить о прошлом, — Епенет

посерьезнел. — Ты прожил жизнь, служа другим. Об этом говорят твои пальцы с

въевшимися чернилами.

Наступил самый темный час ночи. Тьма, сокрушавшая дух Силы, сгустилась до

предела. Он посмотрел на свои руки. Они выдают его. Они обязывают.

— Куриат очень любопытен, — мягко продолжал Епенет — Но может быть, это Бог

привел тебя к нам и вложил эту идею в голову мальчишке. Или не может быть?