прислушивался, и тот ему на нас наговаривал. Я думал, нас посадят в тюрьму. Мне хотелось

убраться оттуда подобру поздорову, но Павел и слышать об этом не хотел. Он настоял, чтобы

мы вернулись. Не желал слушать никаких доводов.

— И что?

— Обозвал Елиму мошенником! Тот, конечно, и есть мошенник, но заявить такое перед

проконсульским судом? И этого было мало. Он еще сказал, что Елима — отъявленный лжец и

сын дьявола. И вот, значит, Елима призывает на нас всяческие проклятия, а Сергий Павел

багровеет на глазах. — Он шагал по комнате туда-сюда. — Он уже кликнул стражу, и я

подумал: Ну все. Вот мне и конец. И тут Павел указывает на Елиму и говорит, что рука

Господа против него и поразит его слепотой. И тот вдруг ослеп! Стражники так и отскочили

от нас. А Елима мечется и зовет на помощь. — Иоанн Марк на мгновение замолчал. — Проконсул так побелел, что мне показалось, он прямо там и помрет. Но потом он стал

слушать Павла. Боялся не слушать.

Иоанн Марк расстроено всплеснул руками.

— Он даже устроил пир, и Павел с Варнавой всю ночь проговорили с ним об Иисусе и

о том, как он может спастись от грехов. А у меня было одно желание — поскорее унести

оттуда ноги и вернуться домой!

— Так что, Сергий Павел уверовал?

Иоанн Марк пожал плечами.

— Не знаю. Он пришел в изумление. Значит ли это «уверовал»? Одному Господу

известно. — Он фыркнул. — Может, он решил, что Павел — чародей посильнее Елимы.

— А как ты добрался до дома?

Он снова сел и сгорбился.

— Мы отплыли из Пафа. Когда прибыли в Пергию, я попросил у Варнавы денег на

обратный путь. Он пытался меня отговорить.

— А Павел?

— Он только посмотрел на меня. — Глаза Иоанна Марка налились слезами. — Он

думает, у меня нет веры.

— Он так сказал?

— Он мог и не говорить, Сила! — Он сложил руки на коленях, повесил голову. — У

меня есть вера! — Плечи его затряслись. — Есть! — Он поднял взгляд, сердито защищаясь.

— Только не такая, чтобы делать то, что он. Я не умею вести споры в синагогах или

проповедовать толпам людей, которых никогда в жизни не видел. Павел свободно говорит по-

гречески, как ты, а я начинаю запинаться, когда меня забрасывают вопросами. Не успеваю

даже вспомнить стихи Писания на еврейском, куда уж там на других языках! — У него был

несчастный вид. — Потом-то мне приходит в голову все, что можно было сказать, что нужно

было сказать. Но уже слишком поздно.

— Господу можно служить и по-другому, Марк.

— Назови мне хоть что-нибудь такое, что я могу, чтобы это было хоть кому-нибудь

нужно!

— Ты три года следовал за Иисусом и апостолами. Был в Гефсиманском саду в ночь, когда схватили Иисуса. Напиши о том, что видел и слышал. — Я положил руку ему на плечо.

— Ты можешь посидеть, подумать, а потом все записать. Ты расскажешь всем о том, что

38

делал для людей Иисус, о чудесах, которые ты видел.

— Это ты у нас книжник.

— Ты был при этом. А я — нет. Твое свидетельство очевидца поможет другим поверить

истине: что Иисус — Господь. Он — Бог с нами.

Иоанн Марк призадумался:

— Иисус говорил, что пришел не для того, чтобы Ему служили, а чтобы другим

послужить и отдать свою жизнь для искупления многих…

Заговорив об Иисусе, молодой человек изменился в лице. Он знал Господа лично — это

приносило ему успокоение. Никто бы не усомнился ни в любви Марка к Иисусу, ни в мире, который давали ему отношения с Ним.

— Напиши о том, что знаешь сам, чтобы и другие могли узнать Его.

— Это я могу, Сила, но я хочу делать не только это. Не желаю больше убегать и

прятаться. Мне хочется говорить людям об Иисусе — людям, которые никогда даже

представить не могли такого Бога. Только я чувствую, что пока… не готов.

Я знал: придет день, когда Марк будет твердо стоять перед толпой и бесстрашно

проповедовать об Иисусе — Спасителе и Господе всего сущего. И уверил его в этом. Богу

еще понадобится его пламенное сердце служителя. Жизнь Марка, подобно моей, проходила в

синагогах, у ног учителей. Но его прежняя ученость была чужда миру рынков и площадей, не