учение Христа, его почти не оставалось. Они выбивались из сил. Нередки были вспышки

раздражения — даже среди них.

— Иисус искал уединения для молитвы! — восклицал Матфей. — Ему нужно было

остаться наедине с Отцом! А я не могу найти для себя ни одной свободной минуты!

— Мы остаемся одни только среди ночи, — стонал Филипп.

Иоанн откинулся назад.

— А я к этому времени так устаю, что не то, что молиться — думать не в состоянии.

— Господь всегда находил время, — Петр шагал взад-вперед. — И мы должны найти.

— У людей столько нужд!

Мы с Иаковом и Иудой немало говорили об этом и молились. Мы старались поддержать

апостолов и помочь, как могли, но решение все не находилось.

Однажды кто-то сказал:

— Да сколько можно тащить все на своих плечах — до полного изнеможения? Даже у

Моисея было семьдесят помощников!

И я задумался.

— У всякого землевладельца бывают управляющие, которые нанимают работников: пахать, сеять и собирать урожай.

— Да, а у войска есть полководец, и он отдает приказы сотникам, а те уже ведут в бой

солдат.

Помолившись вместе, Двенадцать созвали всех учеников. Семерых выбрали печься о

столах. С этого дня, к общему благу, Двенадцать целиком посвящали себя молитве и учению

Слова.

На собраниях царили мир и радость.

Однако вне их стен, на улицах города, нарастали преследования. Высокопоставленные

священники называли нас сектой, уводящей народ от поклонения Господу во святом Храме

его. Мы же каждый день собирались в галереях Храма, и, бывало, нас оттуда гнали. Когда мы

проповедовали на улицах, нас хватала стража. Стефан, один из семи избранных служителями

церкви, совершал чудеса и знамения, которые привели многих к вере во Христа. Некоторые

из Синагоги Вольноотпущенников стали с ним спорить. Не в силах же переспорить Стефана, они донесли членам Синедриона, ложно обвинив его в богохульстве. Схваченный, он

предстал перед Синедрионом. Слова его возбудили в них такую ярость, что его выволокли за

город и побили камнями до смерти.

Горе не остановило распространение Благой вести. Хотя апостолы оставались в

Иерусалиме, многих верующих притеснения вынудили покинуть его, рассеявшись по Иудее

и Самарии. Подобно семенам, гонимым ветром, слово о Христе прорастало во всяком новом

месте их обитания.

Синедрион пытался заглушить свидетельство, но мы пламенели огнем Святого Духа.

Каждый день мы шли в Храм, в соседние синагоги, от дома к дому, учили и проповедовали, что Иисус есть Христос-Мессия. Филипп отправился в Самарию. Когда мы услышали, сколько там уверовало во Христа, туда устремились на помощь Петр с Иоанном.

Я же не чувствовал Божьего призыва покинуть Иерусалим, даже после того как меня

среди ночи стащили с постели и избили так, что выздоровление затянулось на долгие

месяцы.

— Ты хулишь Бога, называя Иисуса Назарянина Мессией!

Шестеро фарисеев перебили вдребезги всю домашнюю утварь, сорвали занавеси, выпотрошили подушки, залили маслом персидские ковры — а тем временем я сносил

обвинения, пинки и удары.

— Надо сжечь этот дом, чтобы они тут больше не собирались!

— Если подожжете дом, огонь может перекинуться на всю улицу — и дальше.

— Только заикнись еще о своем лжемессии, богохульник, и я прикончу тебя

32

собственноручно!

Я хотел иметь веру, как у Стефана, и просить, чтобы Бог простил их, но не в силах

был даже вздохнуть. Все, что я мог, — это взглянуть в лицо своему гонителю.

Раньше я видел его в Храме — среди учеников Гамалиила. Все мы уже знали это

страшное имя — Савл из Тарса.

*

В последующие месяцы, пока я выздоравливал, служа тростниковым пером и

чернилами, до меня дошла молва об обращении Савла. Я питал мало доверия к

людским толкам — ведь я своими глазами видел его лицо, уродливо искаженное

гримасой ненависти, и на собственной шкуре испытал тяжесть его кулака.

— Я слышал, он встретил Иисуса по дороге в Дамаск.

Я сразу же вспомнил о происшествии, некогда бывшем со мной, но отогнал эту мысль.

Еще говорили, что Савл ослеп. Кто-то утверждал, что он все еще в Дамаске — у человека, который уверовал, что Иисус есть Мессия, в день Пятидесятницы.