ее портрет, затем взглянул на свой и погрузился в его созерцание.

Художнику показалось, что он слышит у себя за спиной тяжелую поступь

судьбы, приближающейся к своим жертвам. Странная мысль зашевелилась у него в

мозгу. Не в нем ли самом воплотилась судьба, не его ли избрала она орудием в

том несчастье, которое он когда-то предсказал и которое теперь готово было

свершиться?

Однако Уолтер все еще молча рассматривал свой портрет, как бы ведя

немой разговор с собственной душой, запечатленной на холсте, и постепенно

отдаваясь роковым чарам, которыми художник наделил картину. Но вот глаза его

загорелись, а лицо Элинор, наблюдавшей, как ярость овладевает им, исказилось

от ужаса, и когда, оторвав взгляд от картины, он обернулся к жене, сходство

их с портретами стало совершенным.

– Пусть исполнится воля рока!
– неистово завопил Уолтер.
– Умри!

Он выхватил кинжал, бросился к отпрянувшей Элинор и занес его над ней.

Их жесты, выражение и вся сцена в точности воспроизводили набросок

художника. Картина во всей ее трагической яркости была закончена.

– Остановись, безумец!
– воскликнул художник. Кинувшись вперед, он

встал между несчастными, ощущая, что наделен такой же властью распоряжаться

их судьбами, как изменять композицию своих полотен. Он напоминал волшебника, повелевающего духами, которых сам вызвал.

– Что это?
– промолвил Уолтер, и обуревавшая его ярость уступила место

мрачному унынию.
– Неужели судьба не даст свершиться своему же велению?

– Несчастная женщина!
– обернулся художник к Элинор.
– Разве я не

предупреждал вас?

– Предупреждали, - ровным голосом отозвалась Элинор, оправившись от

испуга, и на лице ее появилось привычное выражение тихой грусти, - но ведь

я… я любила его!

Разве рассказ этот не заключает в себе глубокой морали? Если бы можно

было предугадать и показать нам последствия всех или хотя бы одного из наших

поступков, некоторые из нас назвали бы это судьбой и устремились ей

навстречу, другие дали бы себя увлечь потоком своих страстей, - но все равно

никого пророческие портреты не заставили бы свернуть с избранного пути.

Перевод И. Разумовского и С. Самостреловой

МАСКАРАД У ГЕНЕРАЛА ХОУ

Как-то под вечер, минувшим летом, я шел по Вашингтон-стрит, и внимание

мое привлекла вывеска, торчащая над аркой узкого прохода почти напротив

Старой Южной церкви. На вывеске изображено было здание величественной

архитектуры, а рядом значилось: “Гостиница “Губернаторский дом”, содержатель

Томас Уэйт”. Слова эти весьма кстати напомнили мне о моем давнем намерении

посетить и осмотреть былую резиденцию английских правителей Массачусетса; я

нырнул под арку, и несколько шагов по сводчатому коридору, прорезывающему

кирпичное строение торговых рядов, привели меня из шумного центра

современного Бостона на маленький уединенный двор. Одну сторону этого двора

занимал трехэтажный прямоугольный фасад Губернаторского дома, увенчанный

башенкой, на крыше которой можно было разглядеть позолоченную фигуру индейца

с натянутым луком, словно готовящегося пронзить стрелой флюгер на шпиле

Старой Южной церкви. В такой позе индеец пребывает уже семьдесят с лишком

лет, с тех самых пор, как почетный член церковной общины Драун, искусный

резчик по дереву, поставил его там бессменным городским караульным.

Стены Губернаторского дома сложены из кирпича и, по-видимому, совсем

недавно покрыты слоем краски светлого оттенка. Несколько ступеней из

красного песчаника, окаймленные чугунными перилами с затейливым узором, ведут к широкому крыльцу, над которым нависает балкон с чугунной

балюстрадой, повторяющей тот же узор, с тем же мастерством выполненный. Но

здесь в него вплетены цифры и буквы “16 П. С. 79” - должно быть, год

постройки здания и инициалы того, кому оно обязано своим существованием.

Войдя в высокую двустворчатую дверь, я очутился в вестибюле, или

передней, направо от которой открывается зал, теперь служащий баром. По всей

вероятности, именно в этом зале происходили в старину парадные

губернаторские приемы, обставлявшиеся с вице-королевской пышностью; здесь