говорили об этом раньше, а только спорили?). Наконец, в один прекрасный день, когда я

возвращаюсь со смены, Дантес вопрошает вместо небес меня: «Кристабель, что мне

делать?» Я закуриваю «Мальборо» и снимаю сапоги. Он хочет к сыну. Жена от имени

сына пишет ему смс «Доброе утро, папочка». Он боится развестись и платить алименты.

Мы с Дантесом рыдаем на кухне. В гостиной я посылаю его к черту вместе с его

приплодами и снимаю вешалки со своими рубашками. Дантес рыдает от того, как меня

сильно любит и как тяжело меня отпускать. Я снова курю, мы ревем на кухне. Он плачет

над моим свадебным фотоальбомом, пришептывая сквозь глазные водопады, что мне еще

встретится хороший человек. Я жую сопли, исходя сентиментальностями наподобие: «Это

временные трудности, все у нас получится, все наладится». Тогда Дантес опять обращает

взор к потолочному богу, исступленно пуская ртом слюнявые пузыри семейной трагедии:

«Я не знаю, что будет…» Я вновь шлю его к черту, вместе с его слабохарактерностью и

докуриваю пачку «Мальборо» до конца. У меня есть великое оправдание созвонов с

мужем – наши нетленные произведения, его песни и мои книги. У И. есть великое

оправдание созвонов с женой – ребенок, и у него есть великая любовь – я. Да вот только

Монсьер Бортпроводникъ не ведает покоя и сна последние дни.

Я не хочу терять Б. Я хочу быть апофеозом представителей цивилизованного

человечества и остаться в хороших отношениях. В великолепных отношениях. Именно

это я и отвечаю ночами в ответ на смс мужа: «Блин… Зараза… Люблю тебя». Я порву

любого в клочья, в пух и прах, кто скажет что-то плохое про моего бывшего мужа. Только

я могу говорить об Б. плохо, потому что только я имею право об этом говорить. Ну, сам он

тоже может.

На следующий день у меня выходной, а Дантес работает. Я перебинтовываю ногу сама,

чуть не падая в обморок от страха и отвращения. Открытая рана, пупырчатое мясо под

кожей. Я иду в магазин, покупаю себе бутылку ликера «Oasis» из-за названия (всегда

любила Лайма Галлахера). Вытаскиваю из рамок наши с Дантесом фотографии, убираю

их в альбом фото с Б., и на их место ставлю старую-престарую фотку себя на качелях с

электрогитарой. В парфюмерном магазине картонка-пробник духов Richmond, вырезанная

в виде медиатора, с надписью «It’s only rock’n’roll». Я клею эту картонку к фоторамке на

кусочек лейкопластыря, которым цепляю к больной ноге бинты. Пью и курю, слушаю

музыку. Беру акустическую гитару, и на переходе соль-мажора и ля-минора (как

обыденно!), нагоняю текстовое:

«And I sit always here and I stare at the doorway,

And he sits all against and he sings what he must:

Stepnogorsk, all the trains just forever go away,

Stepnogorsk, even no train will come here to us.»31

Потом пересматриваю чужие, Дантесовы фотографии, и меня охватывает приступ

смеха. На диване он, его жена и их младенчик-ребенок, ковер на стене, банки с вареньем

под кроватью. Я хохочу в голос, представляя, как это забавно смотрится со стороны,

учитывая, что я в доме одна. Фото свадьбы Дантеса и Алоизы. Огромный букет цветов,

бакенбардистый жених целует невесту на четвертом месяце беременности.

Я включаю «Supersonic» Oasis, потом – «C’mon c’mon» The von bondies, потом еще что-

то, наливаю себе побольше ликера и не могу перестать ухахатываться. Я смотрю на себя в

зеркало и думаю, Боженька, куда я вляпалась? Зачем я влезла в это мещанство и пытаюсь

соорудить из него непонятно что? То был уже не Шекспир, а только Шуфутинский.

Теперь же, после брызганья фейерверками от радости обретения второй половинки,

каждый неуклонно стал тащить другого в свою сторону. Жена Дантеса трясла перед ним

их ребенком и он грызся виной с мучениями. А мы с мужем хотели снова хотя бы

записывать вместе музыку. В тот день мы проговорили по телефону сорок и двадцать

минут ежеразово. Еще покупая ликер, я зашла в газетный киоск (моя единственная отрада

в Черных Садах, так как библиотека, находящаяся за двадцать километров отсюда,