синхронно, желторотой толпой мы впервые затягивались сигаретой за гаражами. Я искал

книги в интернатской библиотеке. Отец хлопнул меня по плечу в машине. «Тянешься к

книгам, бедолага». Я прокручиваю эту сцену в своих мыслях ежедневно и еженощно.

Солнце садилось. Пыль поднималась. Тянешься к книгам, бедолага.

Он сажал меня в авто и мы ездили по его делам. На работу. В кафе – пообедать. Кафе

тряслось от проезжающих мимо трамваев. Картошка-фри и жареные сосиски, на которых

было вырезано «ура!». Отец чувствовал свою вину за то, что сбагрил меня в интернат.

Иногда чувствовал, нечасто. Когда такие припадки случались с ним, мы ехали на книжные

развалы, где я выбирал себе чтиво. Однажды попросил книжку по буддизму. Папа

вспылил: «Вечно забиваешь себе голову всякой ерундой!», и за рукав оттащил меня от

витрины. Себе он всегда покупал книги про Наполеона Бонапарта.

Отец просил меня ждать его в машине, когда он заехал к своей подруге и проторчал у

нее два с половиной часа. Я сидел и смотрел в окно. Все это время я был пристегнут

ремнем безопасности и ни разу не шелохнулся. Было очень тесно, не хватало воздуха. С

того вечера я возненавидел замкнутые пространства еще сильнее.

Мой приятель Антон, мы родились в один год, только я в августе, а он – в декабре, он

писал интересные стихи и рассказы. Пушечное мясо филологических факультетов. Я

всегда завидовал его манере письма, емкой и нарочито простой. Антон как-то раз сказал

нечто про «ностальгию по людям, которые меня не любили и не уважали». Похожее, если

не идентичное, я испытывал по отношению к отцу.

Тот откупался от меня букинистическими отделами по праздникам. Тянешься к книгам,

бедолага. Он хвастал перед своими знакомыми моими переводческими работами. Мне

сводило скулы от отвращения. Отец тасовал карты так, что на его руках оказывалась

самая выгодная масть. По самым старшим козырям и картам. Я продолжал его любить,

моего единственного родного человека, кровь от крови. Любовь была безответной.

В нелепой своей поэзии я обожал использовать образ Франца Кафки, сидящего в

одиночестве на трухлявом заборе, закутанного в тяжелое пальто. Теперь и не вспомнить,

откуда я вытащил сию картинку, но упорно ассоциировал себя с Кафкой в своих самых

смелых литературных амбициях. Уж больно славно у него рисовалась особая, столь

понятная многим ипостась «тысячеликого героя» - отвергнутый одиночка, гоголевский

«маленький человек» в разрезе, с червяками в мозгах, с больной душой… в тяжелом

пальто.

Уже находясь здесь, я перечитывал «Письмо отцу» и опрокидывал рюмки коньяка

«Пять звездочек» одну за одной: «…Я с давних пор прятался от Тебя – в свою комнату, в

книги, в сумасбродные идеи, у полоумных друзей.»20 Иные отрывки я хотел и вовсе

переписать от руки, а потом заучивать наизусть, царапать их на собственной коже – до

того меня впечатляло сходство событий и эмоций:

«Непосредственно мне вспоминается лишь одно происшествие детских лет. Может

быть, Ты тоже помнишь его. Как-то ночью я все время скулил, прося пить, наверняка не

потому, что хотел пить, а, вероятно, отчасти чтобы позлить вас, а отчасти – чтобы

развлечься. После того как сильные угрозы не помогли, Ты вынул меня из постели, вынес

на балкон и оставил там на некоторое время одного, в рубашке, перед запертой дверью. Я

не хочу сказать, что это было неправильно, возможно, другим путем тогда, среди ночи,

нельзя было добиться покоя, — я только хочу этим охарактеризовать Твои методы

воспитания и их действие на меня. Тогда я, конечно, сразу затих, но мне был причинен

глубокий вред. По своему складу я так и не смог установить взаимосвязи между

совершенно понятной для меня, пусть и бессмыслен- ной, просьбой дать попить и

неописуемым ужасом, испытанным при выдворении из комнаты. Спустя годы я все еще

страдал от мучительного представления, как огромный мужчина, мой отец, высшая

инстанция, почти без всякой причины — ночью может подойти ко мне, вытащить из