голосом, лишенным даже интонаций, сказала:

– Послушай меня. Нам всем сейчас надо ехать в Уссурийск. Втроем. По дороге я

расскажу тебе все от начала до конца. Я знаю про тебя, Аня говорила мне, и я тебя видела

– ты живешь за стенку от меня в гостинице. Не нервничай, все будет хорошо. Просто тебе

надо сесть за руль и поехать туда, понимаешь. А если я тебя хлопну, то никто и не

хватится о тебе, начитанный томный юноша. Кому ты нужен? Пожалуйста, не возражай и

постарайся мне поверить. Я говорю правду.

Я растерянно пожал плечами, махнул на микроавтобус – а мою машину куда девать?

Мира попросила у меня ключи и обещала вернуться через полчасика. Дескать, тут есть

неподалеку стоянка. Автостоянка в полях и лугах. Что мне оставалось делать? Протянул

ей ключи от Ларго. Сам сел в пикап на водительское место.

Теперь Аня никуда от меня не убежит. Больше никогда.

Я положил ее голову себе на колени, надел на нее свои солнцезащитные очки, совсем

будто спит. Ее тело было завернуто в бесформенный черный плащ, я раскрыл его, вся

ткань в крови. У меня пальцы от одного прикосновения стали бордовыми. В салоне стоял

этот удушающий кровавый запах. Вечер угасал, я сидел за рулем неподвижной Toyota

Hilux, наперекосяк вставшей посередине проселочного шоссе, обнимая истекающий

кровью труп моей любимой девочки, такой же неподвижный, как и машина, такой же

застывший, как этот бесконечный летний вечер. Едкий запах крови, разбавленный

сладкими клеверовыми напевами с полей. И телеграфные столбы. Дорога совсем пустая.

Время остановилось. Было бы забавно, если бы сейчас к нам подъехал патруль. Шикарное

зрелище.

Я открыл бардачок в надежде найти там свои дневники, переписанные чужой рукой в

роман. Естественно, в бардачке, кроме компакт-дисков, больше ничего не было.

* * *

Дружок, вот я тебя нашел снова. Опять в этом же авто. Только теперь я веду. Еще

полчаса назад ругал тебя последними словами. Вчера проклинал, мечтал вытравить тебя

из моей головы. Кидался вещами. Но, тем не менее, беззвучно ныл и скрипел: «Отдайте ее

мне хоть на секундочку». Вот теперь мы вместе. Снова. Лапка обессилила, беру ее своей,

и никакой ответной реакции: локоток не напрягается, запястье не вертится, пальчики не

сжимают мою руку. Совсем никакая Аня.

Я не знаю, как писать о твоей смерти.

Скомканная, завернутая наспех в эти черные лохмотья, сломанная, коленки прижала –

вот момент истины. Полевые цветочки поют тебе колыбельную. Колокольчики и

мышиный горошек. Спящая красавица в моих темных очках – в них никто не догадается о

том, что тебя тут больше нет. Ты такая невозможная! Если бы тебя забальзамировать и

таскать с собой, я все равно буду недоволен – ты не будешь чертыхаться и выворачивать

ладони. Никакого выбора не оставляешь. Я не знаю, как писать о твоей смерти.

Пожалуйста, можно я напишу об это поменьше?

Мира открыла дверь с левой стороны, кинула мне ключи от обеих тачек. Валяй,

поехали. Она перетянула Аню на свое кресло, та упала на Мирино плечо, и осталась так

лежать. Гони в Уссурийск. Почему именно Уссурийск? Что вообще происходит? Заводи

мотор.

Мы ехали уже примерно с полчаса, когда душную тишину-плотину наконец-то

прорвало.

– Короче говоря, так, - начала Мира, - она ушла от тебя, потому что хотела по-быстрому

заскочить к родителям и вернуться обратно, но блиц-визита не получилось, и мать заперла

ее в комнате. Потом она помирилась с матерью, зато поругалась с отцом. Сегодня это

было. Звонит она мне, кричит в трубку, слов не разобрать, и плачет, и ругается. Всё

просит приехать и убить его, отца то бишь. Убей его или я с балкона выброшусь, говорит.

Я приехала. Поднялась по ступенькам, перезарядила пистолет на всякий случай. Звоню

в дверь – никто не открывает. Вышибла дверь. Там Аня вся в слезах, одежду свою в

чемодан кидает. Папа сказал ей убираться из его дома. «Ну и кто он после этого, Мира?» -

меня спрашивает. Нехороший человек, совсем нехороший. И гостям-то так не скажешь. А

тут ребенку. Она плачет и плачет, а на меня детские слезы всегда ужасно действовали.