Тебя не было со мной изначально, но ты всегда была со мной, я нашел тебя, в синей

замшевой тайге, ты хвостом жар-птицы мелькнула по черному небу, и я успел ухватиться.

Так почему вся вселенная хочет сейчас, чтобы я разжал пальцы, почему я должен тебя

отпустить?

Это твой выбор, добровольная просьба тебя, в нетерпении подкатывающей глаза и

нервно дергающей плечом. Я незначителен. Прислужник. Придворный летописец,

отекстовывал твои гипнотические откровения. Ах-да, мой Владивосток, ах-да! Я бессилен

перед действительностью, стремлюсь утвердиться по-другому и что есть силы копаю яму.

С размаху бью лопатой, я силен, я агрессивен. Готовлю могилу моей любимой жизни –

там не тесно лежать? Вложи мне в рот тайный магический символ, безумная ведьма, и

пусть я заговорю. Пусть я спрошу «почему?» миллион раз, отче наш на небесах

ухмыльнется и миллион раз ответит мне «потому что». Потому что ты умерла. Потому я и

должен тебя отпустить. Потому что ты сама так захотела. Ты все решала одна, но за всех.

Дай я тебя обниму напоследок. Ты хилая и не сопротивляешься. И не обнимаешь меня

в ответ. Вот так я тебе нужен. Обними меня, я тебя умоляю. Я тебя люблю. Мы блевали

кровью и плакали, глядя на облака, мы занимались любовью на полу в моем номере, и

мерзкое ковровое покрытие царапало локти, мы ездили на Хасан, где ты сияла и сверкала

на закате. А сейчас я сам лежу на земле, на листве и кедровых иголках, а ты ничего не

слышишь. Вцепился в лацканы твоего пиджака, с мясом выдираю пуговицы и падаю,

падаю в ткань, в нее въелся вишневый запах, и кожа, ну кто сравнивает кожу любимой с

атласом-бархатом-шелком? Кожа любимой – пергамент, мертвецки-бледная папиросная

бумага! Вот тут идут вены, там – артерии. Все напоказ, анатомический театр в спичечном

коробке. Зарыться носом в волосы, прокусить обертку сигаретной шеи – эй, тебе даже не

больно?! Ответь, пожалуйста. Вернись. На час, на одну минуту – мне больше ничего на

свете не нужно. Я буду трясти тебя вот так же, за плечи, пока ты не проснешься, очнись,

не то я не знаю, что сделаю с тобой. Да что я сделаю.

Когда ты ушла тогда в неизвестном мне направлении, сделала исподтишка пакость,

нож в спину, удар ниже пояса, мне хотелось тебя убить. Сейчас мне хочется тебя убить,

потому что ты мертва. Мне хочется тебя убить, именно так. Я не хочу писать о твоей

смерти.

* * *

Мы закопали ее. Похоронили в парке. В Уссурийске я познакомился с Аней, здесь же с

ней и расстался. Теперь уже навсегда.

Все аллеи парка сходились в одной точке – у внушительных размеров скульптуры

черепахи. Узоры на каменной спине животного напоминали орнаменты ацтеков и майя.

Между головой и панцирем древний скульптор сделал особую выемку, в которую сейчас

набралась дождевая вода и первые упавшие листья.

– На этом месте ее и раскопали, - сказала Мира, беря меня под руку, - археологи нашли

здесь эту статую – культурный памятник эпохи Бохай. Датируют двенадцатым веком. Ты

что-нибудь знаешь о Бохайском царстве, Аякс?

Я знал слишком мало, чтобы ответить положительно. И был более озабочен

сопоставлением раскапывания древностей и закапывания молодой жизни. Под давлением

последних событий. Не мог переключиться так быстро на экскурс в историю. Мне далеко

до Миры.

– Не знаешь? Жаль, - продолжила она, - обязательно почитай об этом на досуге. Очень

интересно. История вообще – интересная вещь. Они устанавливали такие каменные

изваянья на могилах лиц императорской фамилии Чжурджэньского государства –черепаха

олицетворение долговечности. Я именно поэтому выбрала это самое место сегодня.

Слово «сегодня» создавало и вовсе зловещую картину. Я старался не встречаться с

Мирой взглядом.

На востоке начинало светать.

Глава 24.

«Ш» - Шамора

«Шамора, Лучинза (Лазурная) – бухта в Уссурийском заливе на территории