вовсе не берусь судить…

В таких тяжелых размышлениях я стоял подле гроба своего отца и усиленно пытался

похоронить осознание другой, не менее тяжкой действительности. Получается, Аня – моя

родная сестра. Здорово, великолепно. Влез в лес по самый оу йес. Хорошо хоть она этого

не знала. Земля пухом, царство небесное. Ну и дела.

Черт возьми, обалденно.

Юл Бриннер выкуривал по несколько пачек сигарет в день, в чем и раскаялся на

смертном одре. Мы с отцом поспорили, что я не начну курить, мне тогда было лет

двенадцать. Это было девятого сентября. 09.09. Или в римском варианте – 9.IX, не так

красиво. Я написал прямо на письменном столе «Не буду курить» и вырезал дату. На что

мы спорили, я уже и не помню. Отец был ярым противником табакокурения. На дух не

переносил сигаретный дым в помещении. А я не выдержал, и вот курю уже с тринадцати

лет. С двадцать пятого апреля. Отец только повел носом в подъезде, куда я выходил

тайком, потому что на балконе тебя могут застукать, и я уже знал, что моя дешевая

зажигалка и смятая пачка бюджетного курева станут еще одним подтверждением того, что

Аякс – главное разочарование благородной семейки. Никто не курит, а он курит. Все

говорят, а он молчит.

Да вот и не так. Все курят и все молчат. Пройдитесь по улице и убедитесь в том, что я

прав.

Наш отец играл на пианино. Только я стал письменным переводчиком, а Аня – рок-

звездой. Все мы стали, пусть и в иных измерениях.

Вот Юл Бриннер был настоящей суперзвездой, причем во всех измерениях.

* * *

Несмотря на пережитое, червь сомнения точил мою душу. Слишком все ладно

получается. Такое бывает в плохих романах. Мне хотелось хотя бы притвориться героем

романа хорошего.

Я подошел к кабинке телефона-автомата. Набрал междугородний код и номер

квартиры, где я жил с папенькой. Если он не ответит, то всё ясно, как божий день.

Лубочная история с претензией на обыгрывание проблемы «отцов и детей». Таков мой

вердикт. Прочитанное сжечь. И сплясать на пепелище.

На другом конце провода сняли трубку. Резкий и хорошо поставленный голос моего

отца. «Алло».

Это было жутковато.

«Да, я слушаю вас».

Я тоже слушал его. Живого. Целого и невредимого, на другом полушарии Земли.

Мистика какая-то. Та, которую таили в себе августовские ночи. Рассказы о привидениях в

трухлявых поместьях с гнилыми крышами. Половицы скрипят, призраки протягивают

цепкие когти, всем страшно.

Я повесил трубку первым.

Значит, мой отец жив-здоров. Только что я был на похоронах отца Ани, моей

безвременно почившей любимой. Что ж, этот вариант лично для меня более удобен. А

если все-таки не так? Недаром же Мира так усердно на это намекала. В чем подвох?

Если я мертв, то неудивительно, что слышу голос мертвого отца. Равно как и я-живой

слышу голоса живых. Допустим, отец жив. Это может означать одно – сейчас он позвонит

на телефонную станцию, и выяснит, из какого города был вызов. Он знает, что это был я.

И примется искать меня. Нельзя позволить отцу найти меня.

Оставаться мне здесь впредь было небезопасно.

Я вернулся на кладбищенскую парковку. Тишина и карканье ворон. Красивые свадьбы

среди могил. Мне снились такие страшные сны в детстве. От них разило викторианщиной.

Я много думал о собственном викторианском особняке на опушке леса.

Заводи мотор. Камера, мотор!... Надо было срочно искать пути к отступлению.

Желательно, культурно богатые и впечатлениями насыщенные пути. Я же хренов эстет,

чтоб вам всем.

Во Владивостоке объехал особняк Бриннеров, скомкал наполовину полную сигаретную

пачку и выбросил в урну. Потом остановился у Морского вокзала. Выжал ручник, взвесил

все за и против, пересчитал деньги. В здании морвокзала шумел декоративный фонтанчик.

Дети его обожали. Брызгались и визжали. Фонтан был похож на пуховый одуванчик. Я

поднялся на второй этаж и купил билет в Японию, в один конец.

Ведь всё это было лишь «намеренно оттягиваемое прощание с тобой»29, дорогой отец.