– А ты как думаешь? – Валентин садится за стол. Откидывается на сидении и вальяжно пожимает плечами. – Мужчину может испортить лишь одно – женщина.

– Где он? – настаиваю я. – Что вы с ним сделали?

– А что я с ним могу сделать? Благодаря тебе, его жизнь под большим вопросом. Если честно, меня дико злит, когда источник проблем – мои собственные рабочие. А я ведь стараюсь доверять каждому из них, стараюсь платить каждому столько, сколько ему нужно, стараюсь оплачивать реабилитационные процедуры их сестер, покрываю долги их отцов.

– Что? О чем вы говорите?

Валентин вдруг ядовито усмехается.

– Какая глупая ирония. Девушка внезапно позабыла о том, что ни одна бродит по свету. Неужели ты, действительно, считала, что Теслеру нечем рисковать?

– Я не понимаю. – Растеряно морщу лоб. Висок до сих пор жжет от надоедливой раны. – Причем тут его сестра и отец?

– Тебя больше ничего не волнует? Не волнует подруга в камере, смерть моего сына?

Воспоминания о Диме будоражат тело. Я явственно ощущаю укол вины, но пытаюсь не меняться в лице; не показывать слабость. Нарочито спокойно отвечаю:

– Нет. Ничего из этого меня не тревожит.

– И спать хуже ты не станешь?

– Хуже уже некуда.

– Ты интересная девушка, - неожиданно восклицает Болконский и вновь поднимается с кресла. Он неспешно обходит стол и останавливается прямо перед моим носом. – Не страшно?

– А как вы думаете? – дрожащим голосом спрашиваю я.

– Я думаю, что еще никто в этом кабинете не разговаривал со мной в подобном тоне. Ты убила моего сына. Ты…

– Я его не убивала! Он…

Валентин бьет меня по щеке. Я ошеломленно зажмуриваюсь и касаюсь пальцами горящей щеки. Черт! Как же больно!

– Не стоит меня перебивать, Зои. Я – не мой сын. И не Теслер. Я не паду от твоих чар и не куплюсь на твои слова. – Он ждет моего ответа, и я еле заметно киваю. – Я позвал тебя не для разговоров. Я хочу, чтобы ты знала: с этого дня ты будешь находиться здесь, работать на меня. Не хочу врать: вряд ли ты протянешь больше месяца. Но ты ведь Зои Регнер. Ты и так сделала то, чего от тебя никто не ожидал. Поэтому…

Он расставляет руки в сторону и пожимает плечами, мол, кто знает, что будет дальше.

Прикусываю губы. Перед глазами все крутится, и когда меня вновь запихивают в лифт, я еле стою на ногах. Ужас сковывает тело. Приказываю себе не плакать, но то и дело вытираю со щек слезы. Что делать? Черт! Господи, надо срочно уносить отсюда ноги! Но как?

Равнодушный взгляд Болконского так и стоит перед глазами. Он говорил о смерти Димы, как о маленькой проблеме, плохо отразившейся на его бизнесе! Вновь чувствую укол вины, но упрямо встряхиваю головой. Сейчас не это важно.

Беглым взглядом исследую коридор и неожиданно замечаю то, что может спасти нам с блондинкой жизнь. Крепко стискиваю зубы. Мужчина заталкивает меня в камеру, захлопывает дверь, а я улыбаюсь.

– Зои? – голос Сони как прежде слаб. Она не встает, но тянет ко мне вялые руки. – Это ты?

– Да.

– Что случилось? Что Болконский тебе сказал?

– Пожелал удачи.

Девушка явно не понимает, откуда в моем голосе столько сарказма. Она откашливается и привстает на локтях, пытаясь получше вглядеться в мое лицо, а я вздыхаю. Мне больно видеть ее такой. Больно видеть, в кого она превратилась. Шумно выдыхаю и подношусь к девушке.

– Соня, - восклицаю я, хватая ее руки, - я вытащу тебя отсюда!

– Что? – не понимает она. – Но как? Это же невозможно.

– Возможно. Ты лишь должна довериться мне.

– Но что ты задумала?

Прикусываю губы.

Шанс у нас только один. И пусть я умру – но воспользуюсь им.

ГЛАВА 23.

Дело в том, что очень часто выбирать не приходится. Тебя ставят перед фактом, и ты делаешь то, что должен, несмотря на сомнения и на страх.

Когда дверь за мужчиной закрывается, я обещаю Соне спастись. Я знаю, о чем говорю, ведь у меня, действительно, созрел неплохой план. Однако думаю ли я о том, насколько он осуществим? Нет. А почему? Потому что нет ни времени, ни иных вариантов.

Когда за блондинкой приходят, я подрываюсь с матраса. Крепко сжимаю ее руку и шепчу:

– Доверься мне.

Соню трясет. Она вытирает ладонями щеки, выпрямляется, но выглядит такой убитой, что мое сердце предательски сжимается. Зачем они ее уводят? Что они от нее хотят? Я задаю себе вопросы, на которые не желаю слышать ответы. Голова гудит от ужаса. Остаюсь в камере одна, забиваюсь в угол и, наконец, даю волю эмоциям.

– Господи, - срывается с моих губ. Тело горит от холода, и я понятия не имею, как это происходит, но дрожу, одновременно воспламеняясь и злясь. Порывисто смахиваю слезы.