– Зои?

Сквозь слезы, распахиваю глаза. Саша стоит около распахнутых дверей. Однако где же Дима? Куда он испарился? Что произошло? Я нахожу его уже через пару секунд. Точней его пальцы. Они держатся за край перил и выглядят такими же белыми, как и все школьные стены.

Брат падает рядом. Обнимает меня за плечи, и мы синхронно переводим взгляд в сторону блондина, который с трудом пытается подтянуться и забраться обратно на балкон.

Слезы продолжают катиться по щекам. Я смотрю на Диму, вижу, как он облокачивается всем телом о край поручней, и едва сдерживаюсь от крика. Сжимаю пальцами опухшую шею и неожиданно понимаю, что есть люди, которые становятся чудовищами, но есть и те, кто ими рождается.

Блондин ловит мой взгляд. Цепенеет и на несколько секунд превращается в того самого парня, который совсем недавно хотел встретиться со мной после уроков. Вижу в его глазах раскаяние, правда, на этот раз не ощущаю ни капли сострадания.

– Зои, - хриплым голосом шепчет он и вдруг протягивает в мою сторону руку. Даже не двигаюсь, - Зои, пожалуйста.

Не шевелюсь. Стискиваю зубы и сжимаю ладонь брата с такой силой, что сводит пальцы.

Неожиданно Дима кивает. Будто себе. Будто соглашается с чем-то. Он улыбается, и мне кажется, я вижу, как блестят его глаза, а затем…

– Я люблю тебя, лгунья, - говорит он и с силой отталкивается руками от бортика.

– Нет! – слишком поздно кричу я. Тело парня скрывается за краем, я подрываюсь вперед и уже через пару секунд слышу глухой удар.

ГЛАВА 22.

Нас держат в школе целые сутки. Заставляют смотреть записи с видеокамер снова и снова, и каждый раз я отворачиваюсь, едва Дима отталкивается руками от перил. Перед глазами стоит его образ, его последние слова…, дышать жутко сложно. Я постоянно рвусь на улицу, но меня не выпускают и держат в кабинете литературы, будто в тюрьме. Изредка заходят полицейские. Они садятся напротив и записывают историю, надеясь, что в один момент я запутаюсь и выдам нечто доказывающее мою вину. Однако, правда в том, что мне и сказать-то нечего.

Наблюдаю за небом. Оно темнеет, превращается в черное полотно, искусно зазывает к себе, притягивает, и я послушно подхожу к окну, приложив ладонь к холодному стеклу.

Никак не могу понять, что происходит. Дима не очнется? Не заговорит? Неужели я больше никогда его не увижу? Закрываю глаза. До сих пор ощущаю, как покалывают отеки на шее, и едва сдерживаю слезы, разрываясь между тем, чтобы ненавидеть этого человека и искренне жалеть.

– Зои! – восклицает кто-то, ворвавшись в кабинет. Я замечаю отца. Он подбегает ко мне и шумно выдыхает, - меня не пускали. Конфликт интересов. Я пытался объяснить, что не хочу вмешиваться в судебный процесс, что просто должен тебя увидеть! – он вдруг прижимает к себе. – Но они не слушали! Все сошли с ума, полиция города оцепила район школы, внизу одни репортеры, Елена пошла к Саше, но я не уверен, что ее пустили.

– Когда можно будет поехать домой?
– Мой голос тихий. Отстраняюсь от отца и устало морщусь. – Не хочу здесь больше находиться.

– Понимаю, - кивает он. – Я поговорил со знакомыми из участка. Мы можем идти. Правда, завтра придется явиться на повторное слушание, Болконский открыл дело. Не знаю, зачем. Есть ведь видео, и из него ясно, что парень покончил с собой. Но он…

– Он – его отец.

Константин поникает и на выдохе покачивает головой.

– Прости. Ты как? Сильно болит? – он касается пальцами моей шеи, а я отнекиваюсь, еле сдерживая слезы. Мне так плохо, что хочется закричать, но я прикусываю губу и оставляю все эмоции в себе, ведь никто их не поймет. Я сама их не понимаю.

– Все в порядке, - улыбаюсь я. – Пошли домой.

Мы выходим из кабинета, и на меня тут же, будто цунами, обрушивается волна людей, микрофонов, вспышек. Все что-то кричат, орут, кто-то хватает меня за руку, но я врываюсь и пугливо иду вперед, вцепившись в локоть отца, как в спасительный круг.

– Вы его убили? – орет женщина.

– Почему он прыгнул? – вопит мужчина.

Стараюсь никого не слушать. Бреду по знакомым коридорам, и не узнаю их в ночном мраке и во вспышках фотоаппаратов.

Неожиданно понимаю: все эти люди жутко меня ненавидят. Они испепеляют мое лицо не удивлением, не жалостью, а презрением, будто именно я толкнула Диму вниз, будто именно я сжимала его ладонь, а затем и отпустила, не проронив ни единого слова. Но это ложь! Парень погиб, потому что сам прыгнул! Сам! Из глаз все-таки катятся слезы. Я неуклюже вытираю их свободной ладонью, бреду вперед и внезапно слышу голос девушки.

– Он просто был сломан! – кричит она. – Ты бы могла его починить, если бы захотела!

Пытаюсь найти ее в толпе, но лишь сталкиваюсь с рядом незнакомых, осуждающих взглядов, которые прожигают мою кожу, пронизывают ненавистью все тело.

– Идем, - шепчет Константин и обнимает меня за плечи.

Уже через пару минут мы оказываемся на улице. Вижу Сашу и непроизвольно бегу к нему, ощутив острую необходимость в его поддержке. Брат сильно избит. Я почему-то нервно усмехаюсь и шепчу:

– Синяки на тебе никогда не заживают.

– Особенности иммунитета, - подыгрывает он.