владельца только до его смерти, в коронных имениях квартировали войска,

отличавшиеся в Польше неистовствами и бесчинствами. Наш жолнер,-—говорит

Старовольский,—не знает ни веры, ни отечества: получит от РечиПосполитой

жалованье и пропьет его в один вечер, а потом достает себе платье, упряжь и

продовольствие от убогих людей, награбит у них всякой всячины и везет в обоз, а там

раскинет палатку и продает награбленное, потом кричит на гетмана, жалуется, требует,

чтобы войско отпустили на гиберны (зимовые квартиры), получает жалованье по

четвертям и не помнит того, что получил не в зачет за четверть. Жолнеры составляют

конфедерации, расписывают самовольно квартиры, собирают на себя королевлевские

доходы, и таким образом тот, кто обязан защищать отечество, делается его разорителем.

На войну ли идут жолнеры — обдирают бедных людей; с войны возвращаются — то же

самое; одна хоругвь придет в село, грабит его, за нею другая, третья, и нет такого села,

где бы не перебывало тридцать, сорок хоругвей. Люди плачут, кричат, разбегаются».

«Много нам рассказывают о турецком рабстве,—говорит в другом месте тот же

писатель,—но это касается военнопленных, а не тех, что жительствуют у турок под

властью, обработывают землю или занимаются торговлей. Последние, заплатив

годовую дань, или окончивши положенную на них работу, свободны так, как не

свободен у нас ни один шляхтич. У нас в том свобода, что всякому можно делать то,

что захочется: от этого и выходит, что беднейший и слабейший делается невольником

богатого и сильного, сильный наносит слабому безнаказанно всякия несправедливости,

какие ему вздумается. В Турции никакой паша не может того делать последнему

мужику, иначе поплатится за то головой; и у москвитян думпый господин и первейший

боярин, и у та-' тар мурза и высокий улан не смеют так оскорблять простого хлопа,

хотя бы и пноверца; никто и не подумает об этом: всяк знает, что его самого могут

повесить перед домом обиженного. Только у нас в Польше вольно все делать и в

местечках и в селениях. Азиатские деспоты во всю жизнь не замучат столько людей,

сколько их замучат каждый год в свободной Речи-Посполитой».

Рядом с утеснением народа шло поругание православной веры. До смерти короля

Владислава, со времени введения унии, польское правительство издало десять

конституций, обеспечивавших спокойствие последователей греко-русского

исповедания *); но, во-первых, духовные считали себя в праве не слушаться никаких

конституций на том основании, что церковь выше государства, а во-вторых, эти

конституции, по самым правам польским, могли относиться только к дворянскому

сословию. Дворянин православной веры мог в своем имении или старостве построить

церковь, монастырь, покровительствовать духовным, впрочем, с опасностью

подвергнуться наезду какого-нибудь соседа, возбужденного католическим

духовенством; но там, где владелец католик и не благоприятствует веротерпимости,

там подобные конституции не могли иметь ровно никакой законной силы, ибо и

совесть, как честь и жизнь хлопов, зависела

*) Ист. взв. о вози, в Польше ун., 85—89, 101—110.

33

от произвола пана. А так как панов католической веры со дня на день становилось

больше, чем православных, то, значит, эти конституции давались в полной

уверенности, что они не могут остановить стремления лишить русских

своенародности. Владельцы захватывали церковные имения, приписанные к тем

храмам или обителям, которые находились на земле их вотчин или староств х);

обращали насильно православные церкви в унитские *); нередко толпа шляхтичей,

живших у пана, врывалась в монастырь, разгоняла и мучила иноков, принуждая к унии:

их заключали в оковы, вырывали им волосы, томили голодом, иногда же топили и

вешали. Тогда жиды, смекнув, что в новом порядке вещей можно для себя извлечь

новые выгоды, убедили панов отдать в их распоряжение, вместе с имениями, и церкви

гонимого вероисповедания 3). Жид брал себе ключи от -храма и за каждое