пирам и удовольствиям, что у него были рабы, живые машины, посредством которых

ему легко было доставать средства к жизни, и не нужно было над приобретением этих

средств ломать головы, особенно когда за. шляхтича, как мы заметили, в этом случае

думал иудей. Потому-то шляхтич так дрожал за свои вольности, так боялся дать королю

и закону власть и силу, что у него было сокровище, которое потерять ему было

слишком тяжело; это сокровище'—его деспотический произвол над рабами.

Властвоватьнад громадою невольников, безгласных, бесправных, осужденных наравне

с рабочим скотом от рождения до смерти служить прихотям своих владык, конечно,

искупительно и приятно для эгоистических наклонностей человеческой природы, а

иезуитское воспитание, которое получала вся шляхетская Польша, не допускало в

шляхетском обществе развиться тем высшим стремлениям к правде, которые

производят борьбу с дурными привычками, предразсудками, отупением ума и чувства и

своекорыстным лукавством. Возгласы передовых людей, в роде Старовольского,

становились все реже и реже, потому что им суждено быть гласом вопиющего в

пустыне.

Итак, стремление шляхетства к тихой, спокойной, мирной и веселой жизни не было

тем разумным исканием всеобщего общественного благополучия, нравственного

преуспеяния и материального благосостояния, которое должно составлять идеал

земных целей человечества; это была опьяняющая, одуряющая нега лени и

необузданного безобразничества ожиревших деспотов и их развращенных угодников,

не имевших потребности ни в труде, ни

*) Relaz. Tiepolo. Zbi5r pami^tn. о dawnej Polsce, Y, 33.

\

118

в ограничении эгоистических побуждений. От этого нравы тогдашнего веселого

времени представляют черты, показывающие, что в то время, когда одним было очень

весело, другим приходилось очень грустно—да и не только рабам, лишенным защиты

закона и власти, но и тем, которые тогда гордились свободою и вольностями, а по

своему положению, будучи слабыми, должны были плясать по дудке сильных.

Современные повествователи оставили нам образчики того, чтб иногда происходило в

глубине панских дворов. Вот, например, в 1645 году у одного знатного пана в доме

девица, принадлежавшая к прислуге жены его, прельстила сердца двух молодых людей,

служивших у пана: один был из шляхты, и притом, как говорилось, из «доброй»

фамилии, другой—нешляхтич, но владел бойко пером. Девица предпочла нешляхтича

и, в ожидании брака, принимала его у себя ночью; шляхтич, которому было досадно,

забрался к ней и просил удостоить его того внимания, которое она оказывала его

сопернику, и когда она не согласилась, то прибегнул к насилию; девица, защищаясь,

схватила его за чуприну (за вихор), а он девицу за косу и начал с досады колотить ее

кулаками. На крик девицы сбежались люди и розняли драку. Пан судил это дело

собственным судом и всех троих осудил на смерть. Шляхтич, как сам вольный

господин, требовал апелляции к городскому суду, но его не слушали; а нешляхтич, хотя

совсем невинный, даже и не просил о суде, потому что для него не было никакого суда,

кроме панского. Бедной девице не оказали даже чести, подобающей её шляхетскому

достоинству, не постлали ковра, когда подвели ее к плахе, хотя она этого требовала.

Казнь совершена была мучительно, потому что неопытный палач не умел сразу

отрубить голов. После того носился слух, будто три мертвеца являлись на кладбище со

свечами в руках, а один из них, именно шляхтич, приходил ночью к самому пану и

обмазал его своею кровью; нешляхтич, и будучи мертвецом, не смел этого сделать.

Возмутительные черты того времени представляет поведение пана Тарновского,

принадлежавшего к знатнейшей фамилии Речи-Посполитой. Этот пан умертвил более

20 человек и отправил в царствие небесное своего родного дядю, потом вступил в

духовное звание и был посвящен в сан священника. Он держал в своем имении