– Хорошо! Вечером расскажу!
– отмахнулся я и выско-чил за двери. Мы теперь собирались у Каплунского, где иг-рали в набивалочки и вели свои ребячьи разговоры. На улице становилось все холоднее. Уже мороз пощипывал уши, а без варежек мерзли руки. Снег падал, но не ложился и за день успевал растаять, оставляя слякоть, которая про-тивно хлюпала под ногами.

С нами не было только Мишки Монгола и Витьки Мо-ти. Мы их видели редко. Зато вся остальная компания в полном сборе разместилась на табуретках и кроватях, ожи-дая своей очереди бить внутренней частью стопы по кусоч-ку свинца, прикрепленного к кожице кроличьего или ци-гейкового меха, чтобы он планировал насколько это воз-можно.

Пацаны тоскливо смотрели, как Пахом подкидывает набивалку, и она летит выше головы и точно опускается на ногу Пахома, и, кажется, что конца и края этому размерен-ному полету не будет. А Пахом, словно издеваясь над нами, то замедлял, что ускорял темп, и набивалка летела к само-му потолку или едва отрывалась от ноги. Наши глаза друж-но поднимались и опускались вслед за набивалкой, а лица оставались серьезными, будто мы решали проблему мирно-го сосуществования двух систем.

– Пахом, не упернись, - ехидно оказал Каплунский.

– Бессовестный! Маме скажу!
– тут же раздался оби-женный голос Лизки.

– Пахом, играй как надо! Что ты бьешь ее до потолка? Это не по правилам, - попытался придраться к Пахому Са-муил.

– Как хочу, так и бью, - огрызнулся Пахом.
– Когда ты набивал, тебе никто ничего не говорил.

– Конечно, так ты отдыхаешь! Это каждый набьет, сколько хочешь!

Пахом молча продолжал набивать. Пацаны уже на-считали девяносто шесть, когда Пахом перебросил наби-валку с правой ноги на левую, чтобы подкинуть её внешней частью стопы, но набивалка скользнула по пятке и улетела в сторону.

– Кто следующий?
– спросил Мухомеджан.
– Ты, Каплун?

– Нет, я!
– Самуил вышел на пятачок. Расправил белый мех на своей шикарной набивалке и, два раза поймав ее ру-кой, что считалось по правилам, вошел в ритм, и его нога, как маятник задвигалась вверх-вниз навстречу плавноопус-кающейся набивалке.

Больше Пахома никто набить не мог, и вскоре игра как-то сама собой потухла. Когда очередь снова дошла до Пахома, он зевнул, потянулся и сказал:

– Больше неохота. Да и набивалку плохо видно.

В полуподвале и в самом деле уже стало темно, хотя на улице еще только опускались сумерки.

– Пацаны, - оживился вдруг Мухомеджан.
– Помните бревно, которое лежит перед домом Ивана, шофера? Ну, Ваньки Бугая?

Все помнили это бревно чуть не в обхват взрослого мужика и метров четырех длиной. Ванька Бугай жил возле ремеслухи, не той, где мы всегда купались, а той, что раз-местилась в бывшей синагоге, рядом с женской школой, ку-да летом привозили бесплатное кино. Мимо этой ремеслухи мы ходили через плотину в горсад. А бревно это от спилен-ной осины лежало с незапамятных времен в ложбине меж-ду тротуаром и дорогой у частного дома. На этом бревне хо-рошо было сидеть и смотреть, как улица играла в футбол или лапту.

– Завтра Вадик Кум на спор пронесет это бревно десять шагов.

– Не пронесет, - Самуил с сомнением покачал головой.

– Кум? Пронесет, - убежденно сказал Пахом.
– Спо-рим?

– Спорим! Я говорю, не пронесет, - Самуил протянул Пахому руку.
– На что спорим?

– На твою набивалку.

У Самуила была хорошая набивалка, аккуратно выре-занная по коже кружком, с длинным песцовым ворсом.

– Ладно, - поколебавшись, согласился Самуил.
– Тогда ты ставишь свою биту.

У Пахома для игры в "цару" был массивный Петров-ский пятак, которым он разбивал кон и немилосердно гнул монеты, переворачивая их с решки на орел.

– Вовец, разбей!
– повернулся ко мне Пахом.

Я разбил их руки и подумал о том, что Самуил проспо-рил свою набивалку.

– А вы слышали, как Кум ходил в секцию тяжелой ат-летики записываться?
– спросил Мухомеджан.

– Нет, не слышали, - ответил за всех Каплунский.

– Я слышал, Витька Мотя рассказывал, - сказал Самуил.

– Ты слышал, мы не слышали. Рассказывай, Аликпер, - попросил Пахом.

– Ну вот, Карпачева знаете?
– Мухомеджан обвел нас внимательным взглядом и убедился, что мы знаем.

Карпачев был известным тренером по штанге в нашем городе. Он ходил, широко расставляя ноги и растопыривая руки, потому что мешали мышцы. Карпачев водку пил не часто, но когда приходило время пить, пил лихо, буянил и, в конце концов, попадал в вытрезвитель, откуда его наутро выпускали тихого и виноватого. Милиционеры относились к нему уважительно, он тренировал динамовцев, считался классным специалистом, а его ученики, которых перемани-вали в Москву, уже выступали на первенстве России и даже Союза. Да и мужик Карпачев был добрый.