Вскоре после этого его поместили в Кишкинку, а во двор приходили неприметные штатские люди и интересо-вались, что еще Григорьев говорил про товарища Сталина.

– К зиме Славка пришел тихий и сильно похудевший. Вяло рассказывал, как выигрывает у главврача психушки в шахматы. Посмеивался, но как-то словно нехотя. Иногда жаловался, что в психушке бьют, заставляют работать и да-ют насильно лекарство, от которого уходит вся сила. Его перестали бояться и замечать, и он снова растворился в на-шей повседневной жизни.

А в начале весны в Славку опять вселились черти. В гла-зах появился лихорадочный блеск, движения стали резкими, речь отрывистой и быстрой. Опять его понесло, и он начал го-ворить бессвязную ерунду. Потом он собрал все бумаги, какие нашел в доме, сложил их в коридорчике и поджег. Тетка, пришедшая из магазина, потушила костер. Тогда Славка из-бил тетку. На этот раз скорая приехала за ним к ночи. Но он раскидал санитаров, здоровых мужиков, и они бегали за ним по огородам и ловили чуть не до утра. На этот раз Славку уп-рятали надежно, и больше мы его не видели...

Керосин наливали из широкой железной бочки лит-ровыми, полулитровыми и двухсотпятидесятиграммовыми мерками. Эти алюминиевые мерки-черпаки висели на длинных ручках с ушками вокруг бочки. Керосин качали в бочку как пиво ручным насосом из большой черной цис-терны, стоящей на металлических подставках у стены.

Уже подходя к своей улице, я увидел Юрика Алексеева с его вечным молотом. Он шел на пустырь, ежедневную свою боль и радость.

– Юрик? Вчера сколько?
– вежливо спросил я, готовый разделить его триумф или неудачу.

– Пятьдесят три семьдесят, - ничуть не заносясь, отве-тил спортсмен.

– Молодец, Юрик!
– похвалил я. Алексеев хорошо улыбнулся мне, мое сердце заколотилось радостно, и я на крыльях полетел домой.

Мать с Олькой меня не дождались, и я, поставив жбан с керосином в коридор, помчался на речку.

Женщины стирали и полоскали белье на больших камнях, отполированных бельем и водой, и на небольшом дощатом плотике, одним концом закрепленном на берегу, другим к двум сосновым столбикам, вбитым в неглубокое дно у берега.

– Мам, я с ребятами купаться!
– нашел я мать. Олька с девчонками плавали на надутых наволочках рядом.

Чуть выше мылся Шалыгин. Намыленная голова белым поплавком покачивалась в воде. Это он плыл к берегу. Вот он вышел из воды по пояс, выставляя на обозрение развитый торс, синий от наколок. Эти наколки мы знали наизусть, по-тому что летом Шалыгин ходил по двору полуголый. По вече-рам, выпив водки, он выносил гитару и пел сильным хриплым голосом с блатным надрывом, пел здорово, а мы слушали и разглядывали наколки. На груди красовались профили Лени-на и Сталина, на руках кинжал, обвитый змеей, и голая краса-вица с длинными ресницами; на спине средневековый замок и еще бог весть что: и орел, несущий опять же голую красави-цу в когтях, и "не забуду мать родную", и могильный холмик с крестом; у него и на ногах были наколки. Я помню надпись: "они устали". При всем при этом, мужик Шалыгин был ум-ный и не злой, любил книги и читал запоем. Но в подпитии становился буйным, и тогда от него старались держаться по-дальше как от греха.

– Керосин принес?
– донеслось до меня.

– Принес.

– Сдачу принес?

Но я уже бежал на наше место под ремеслухой. Ребята наплавались и лежали на песочке, лениво переговариваясь. Разом замолчали, увидев парней, спускающихся к реке,

– Орех с Кумом!
– тихо сказал Мишка Монгол.

Парни поздоровались за руку с Шалыгиным, чему-то посмеялись и стали раздеваться. Мы с восторгом смотрели на Кума. Мощные плечи, тонкая талия и мышцы, змеины-ми клубками перекатывающиеся под белесой и кажущейся прозрачной кожицей торса. Орех был массивнее своего дру-га, такой же широкоплечий и мощный, но мышцы его об-волакивал небольшой слой жира, и они не казались такими рельефными как у Кума.

– Они физкультурники?
– спросил Семен Письман.

– Орех играет за город в хоккей, а Кум чемпион по ги-рям. А вообще они на пятом заводе работают, - объяснил Мишка Монгол.

– Миш, а ты слышал, как Кум монастырских побил?
– опросил Мотя-старший.

– Слышал. Только он их не бил. Они там перебздели все.

– Расскажи, Миш, - попросили мы.

– Ладно, - согласился Монгол. Помолчал и, глянув на Мотю, предупредил:

– Только, чур, не перебивать! Я как слышал, так и рас-скажу... Кум познакомился с девахой в горсаду. А деваха оказалась монастырской. Ну, пошел он ее провожать, а там сидят человек пять шпаны у забора.

– Больше, там человек шесть было.

– Мотя, рассказывай ты, если такой ушлый!
– обиделся Монгол.

– Вить, дай Мишка расскажет, - вмешался Мухомед-жан.

– Ну, сидят там, не знаю, может и шесть человек, - про-должал рассказ Монгол.

– Точно шесть, - подтвердил Мотя.

– Кум с девахой прошел мимо - ничего, все тихо. А ко-гда пошел назад, один, самый блатной, остановил его. Ос-тальные сидят, смотрят. Этот блатной начинает рыпаться: тебе, мол, что, жить надоело? И все такое прочее. Кум ему так спокойно отвечает: кореш, мол, ты меня не знаешь, и я тебя не знаю, я, мол, тебя не трогаю, и ты иди своей доро-гой. Блатной Кума за грудки. А Кум, если его разозлить, - зверь. Недаром их любая шпана стороной обходит. Короче, Кум взял его за кадык и вломил ему с такой силой, что тот пролетел метра три.