Вся картина виделась мне как замедленное кино. Что-то я видел четко, что-то еле различимо, но картина не исче-зала, и я знал, что только моя воля теперь может остано-вить её.

Раненый что-то беззвучно сказал товарищу, и тот вы-нул из кармана белую картонку, свернутую пополам, на-верно, документ, и отдал раненому. Потом снова взялся за пулемет. Раненый достал из своей гимнастерки точно такую же книжицу, завернул в остатки нижней рубахи, спустился в землянку, огляделся и стал копать саперной лопаткой землю у стенки возле лежака; положил сверток в образо-вавшуюся ямку, засыпал землей, разровнял и притоптал ногами.

Снова в ушах появился звон, невыносимый, доводя-щий до исступления. Я зажал уши и через секунду с облег-чением почувствовал, что сижу в полной тишине в землян-ке. Я замерз, и по рукам бегали мурашки гусиной кожи.

– Пацаны!
– крикну я из землянки.
– Спускайтесь сюда кто-нибудь. Спустился Монгол. Я показал ему, где копать, и мы вместе стали разгребать гильзами и руками землю. Сердце мое радостно забилось, когда появилась грязная от земли обветшалая тряпица, и мы вытащили сверток.

– Есть!
– заорал Монгол.
– Молоток, Вовец... Огольцы, нашли! Наверху мы развернули тряпку и бережно взяли в руки две тоненькие, из двух плотных листов книжечки.

К обеду мы были дома.

Голубятница Раечка. Катины заботы. Мария Семеновна. Драка с плачевным результатом. Монгол. Немой Бэк. Музей.

Солнце еще только тронуло крыши домов и верхушки деревьев, и еще зыбкая прохлада исходила от земли, и тра-ва поблескивала утренней росой, а мы уже сидели на голо-щаповском крыльце, будто никуда не уходили с вечера.

Раечка, семидесятилетняя шустрая старуха с утра го-няла голубей. Голуби невысоко вспархивали над голубят-ней и снова пытались сесть на конек крыши, но Раечка рез-ким пронзительным свистом и шестом, к концу которого была привязана тряпка, поднимала их в воздух, не давая сесть, и краснопегие, чиграши, почтари, турманы, бабоч-ные, наконец, взвились стаей и ушли в сторону, набирая высоту.

Раечка держала голубей всю жизнь, и ее знали все приличные голубятники города. Ее шикарная голубятня, обитая железом, стояла на четырех высоченных металличе-ских столбах и была видна всей улице.

Задрав головы, мы долго любовались белой стаей пор-хающих в небе голубей. Они будто купались в утреннем солнце. Частые взмахи крыльев делали их похожими на больших бабочек. Вот от стаи отделился один голубь. Он стал кувыркаться через голову, падая вниз. Это турман, или кубырной. Докувыркавшись почти до земли, он вдруг, как бы опомнившись, взмыл вверх и быстро присоединился к стае. В небе появились еще две стаи. Это другие голубятни-ки запустили своих голубей. Небо, пронизанное солнечным светом, казалось бездонным и прозрачным. У меня от дол-гого созерцания красоты голубиного полета заслезились глаза и свело шею. Я опустился на землю.

Звякнули ведра. Это шла собирать пищевые отходы для своих свиней Катя, мать моего одноклассника Сашки Митрофанова. Полы мужского офицерского кителя разве-вались и мешали ей. Обтрепанный шерстяной платок, большие резиновые сапоги, хлюпающие на ногах, делали ее фигуру несуразной и жалкой, но Катя на себя не обращала внимания, ее поглощала одна забота - накормить своих свиней.

Кате хозяйки сочувствовали. Муж ее, Федор, хоть и был хороший мастеровой, но пил, а сын Сашка болел эпи-лепсией. Сашку мать жалела, хотя особо с ним не церемо-нилась, и он волчком вертелся у нее по хозяйству. Когда у него участились припадки, врачи советовали прервать уче-бу, и он год не учился, а потом его определили к нам в шес-той класс. Мать надеялась, что он осилит семилетку и полу-чит, как Бог даст, законченное образование.

Припадки начались у него лет с пяти, после того, как его покусала собака, их сторожевая дворняга Лайка. Лайка только ощенилась и никого не подпускала к щенкам. Сашка полез гладить их, и Лайка, никогда до этого не трогавшая своих, словно взбесившись, вдруг ощерилась и с яростью вцепилась в него зубами.

Лайку Федор пристрелил из охотничьего ружья, а щенков утопил, и больше они собак не заводили.

Катя скрылась в нашем дворе.

– Катя к Кустихе пошла, - отметил Пахом.
– Сейчас со-бачий концерт начнется.

Собаки словно поджидали Катю и яростно наброси-лись на нее, исходясь в злобном лае, пытаясь подобраться к пяткам или ухватить за подол кителя, но никогда не кусали: то ли боялись ведра, то ли просто снимали на Кате свое со-бачье напряжение, а, может быть, это была своеобразная разминка, тренировка высших собачьих качеств: голоса и отваги. Это продолжалось изо дня в день. И хотя одни соба-ки куда-то время от времени пропадали, другие занимали их место, и объект передавался, словно эстафета.