– Да, Шур! Ты знаешь новость-то?

– Какую?
– не отрываясь от плиты, спросила мать.

– Жорик-то с Анькой расписались. На ноябрьские свадьбу играть будут.

– Да ты что?
– мать оставила сковородку, которую уже взяла за ручку, чтобы снять, на плите и быстро повернулась к тете Нине.

– Добился все же!
– мать засмеялась довольным сме-хом.

– Где же свадьба будет?

– Вроде, у немца, У них места много.

– А жить где?

– А это у него. У Жорки хоть и одна комнатка, но боль-шой коридор и чулан как комната. Можно спальню сделать ... Жорку, Шур, как подменили. Водки в рот не берет. И все с Анькой вместе.

– А что? Я ж говорила, как жить-то еще будут!

– Ну, это ты не загадывай! Все мужики начинают хорошо, да кончают плохо, - тетя Нина засмеялась и ушла к себе.

Из коридора донеслись оживленные голоса тети Нины и Туболихи. Мать направилась было к двери, чтобы по-смотреть, что там стряслось, но дверь широко раскрылась, и на пороге появилась бабушка Василина, моя любимая муд-рая бабушка, мать отца. В одной руке небольшой узелок, в другой обструганная клюка. Одета она была нарядно и яр-ко, как одевались испокон веков в деревнях на Брянщине; белая рубаха, расшитая крестом, понева из домотканной ткани и что-то вроде тюрбана на голове, кажется, это назы-вается повойник. Видно было, что бабушка очень устала. Она поискала глазами и перекрестилась на угол, потом по-клонилась матери:

– Здравствуй, Шура, здравствуй, детка!

Они с матерью расцеловались.

Увидев меня, она заплакала и стала жадно целовать меня в щеки, в глаза, куда попадала.

Меня всегда раздражали поцелуи, и я считал, что дав-но вырос из этих телячьих нежностей, но когда это делала бабушка Василина, я почему-то не чувствовал стыда. Мне было радостно от ее чистой беззаветной любви и хотелось плакать, уткнувшись в ее колени.

Бабушка, почему ты плачешь?
– проглатывая комок, подкатиший к горлу, но счастливый, спросил я, высвобож-даясь из ее объятий.

– А жалок ты мне, дитенок! И все вы мне жалки, - за-ключила Василина и передником вытерла голубые, как ва-сильки, но поблекшие и затянутые мутью глаза.

Вышел oтец, и они обнялись.

– Как же ты добралась одна?
– удивился отец.

– А пешком, - просто ответила бабушка.

– Через весь город?
– у отца приподнялись брови.

– А ничего! Где посижу, отдохну. Помаленьку. Да здесь всего верст шесть будет.

Отец увел бабушку в зал, и они о чем-то долго говори-ли вдвоем. Потом отец говорил тихо с матерью на кухне, а я сидел с бабушкой. Мать что-то возражала, в голосе отца появилось раздражение, и он стал что-то выговаривать ей. Затем все быстро успокоилось.

– Бабушка будет жить с нами, - объявил отец. Мое сердце радостно запрыгало, и я прижался к бабушке Васи-лине.

Вечером я рассказал о своем видении и своем сне. В глазах матери как всегда отразилась тревога, а отец, конеч-но, попытался найти естественное объяснение, которому, наверно, сам уже не верил:

– Это все твоя сверхвпечатлительность. И сверхъесте-ственного здесь ничего нет. Просто ты близко к сердцу принял смерть нищенки, вот тебя и преследуют те видения, которые ты бессознательно рисуешь в своей голове.

Бабушка объяснила все иначе и проще:

– Вова, дитенок! Это душа ее не может успокоиться и обращается к тебе, божьему человеку, просит успокоить ее. Ты видел могилку сына ее. Значит, есть она. Это она тебе ее показала. Надо бы родственникам ее съездить туда, да ты говоришь, нет у нее никого... А я вот что сделаю. Я помо-люсь за упокой ее души, свечку поставлю. И за упокой его души тоже помолюсь.

– Скажете тоже, мама!
– недоверчиво фыркнула мать. Отец промолчал.

Бабушку поместили в каморку с Олькой. Она немного посидела еще с отцом и матерью, потом все позавтракали картошкой с квашеной капустой из нового засола и попили чаю. Бабушка есть не стала, только попила чаю с баранками и с колотым сахаром вприкуску и легла.

Вечером, когда я с улицы пришел домой, бабушка по-звала меня:

– Вова, дитенок! Ноги болят, спасу нет. Посмотри, милок.

Я приподнял одеяло до колен. Ноги распухли, вены вздулись. Это были даже не ноги, а что-то бесформенно толстое с красно-фиолетовым оттенком.

– Зачем же ты пешком шла?
– опросил я.
– Как же им не болеть? И без того маешься ногами, да еще пешком.

– Так, так, дитенок!
– согласилась покорно бабушка.

Я стал водить руками от колен к ступням, потом по-просил прикрыться рубахой, откинул одеяло, и руки мои поднялись чуть выше. Я чувствовал, как поток энергии шел к рукам и через руки к больным ногам бабушки, для меня этот поток был видимым, как и свечение вокруг бабушки-ных ног с лиловым оттенком и множеством темных сгуст-ков. Это мерцающее разноцветье медленно светлело, и ли-ловый оттенок менял свой цвет, становясь бледно-голубым. Сгустки оставались, но из темно-красных превратились в розовые. Я с радостью заметил, что опухоль спадает. Ноги стали приобретать нормальный живой цвет, а вены уже не выступают столь уродливо, а прячутся под кожу.

– Ну, как, баб?
– спросил я, накрывая бабушкины ноги одеялом.

– Ангел, ангел божий!
– повторяла бабушка, а глаза ее сияли тем счастьем сошедшей благодати, какое она всегда испытывала после общения с Богом, молясь усердно и ис-кренне, как это делают только истинно верующие...

После того как я залечил гноившуюся рану на ноге де-ревенского мальчика Ванятки, чего не смогла сделать сама бабушка, умевшая лечить заговором, она совершенно серь-езно зачислила меня в святые.

– Бог тебя отметил, дитенок! Он избрал тебя из мно-гих. Недаром Аноха зовется "божий человек".