и чебуреки заказал. Пока

он не принес заказ, мы обсуждали

его «паденье»… Помню, хохотали…

171

Но это глупости. Не думаю, что я

был искренен в своем пренебреженье

к Оксаниному мужу. Дух сомненья

в самом себе сильней был, чем моя

насмешливость и знаки превосходства,

не думаю, что твердо тогда знал

кем стану сам, я только лишь мечтал

о чем-то превосходном, но сиротство

свое средь мира ощущал порой –

и это уже не было игрой…

172

Но о любви. Однажды в коридоре

на школьной перемене, когда вновь

прошла Оксана рядом, так что в кровь

любовный ток волною хлынул, вскоре

язык не удержав, от полноты

сердечной, я спросил Ивана, рядом

идущего, что если бы отрада

на стенку плюнула, готов ли, дескать, ты

плевок ее слизать?.. И с отвращеньем

Ванюшка «нет» сказал и с удивленьем

173

веселым на меня взглянул. «А я

слизал бы, если бы сказала

она слизать. Ее ты любишь мало,

как вижу я…» Ванюшка на меня

взглянул чуть изумленно и, представив

картину эту, с отвращеньем «быр-р»

невольно произнес… Да, мой кумир

так мною был любим, что мог возглавить

я орден меченосцев, но, боюсь,

я б отказался – проявлять стыжусь

174

свои я чувства, а тогда подавно…

То было в восьмом классе. Да. Весной.

О, та весна! Запомнилась одной

она чертой, пожалуй, даже главной:

мир залит солнцем. Столько света я

ни до ни после не припомню… Как-то

у Вани дома мы, словно рефрактор,

настроив зренье вдаль, на те края,

где по дороге шла домой Оксана –

звезда очей, – вдоль стройки мимо крана

175

со школы возвращаясь, - мы как раз

стояли на балконе и плевали

вниз в палисадник, - хором закричали

«Оксана», и когда она на глас

истошный обернулась, мы мгновенно

попрятались за балюстраду, вниз

упав на корточки и в дырку, где карниз

был виден жестяной соседа Гены,

что ниже этажом, смотрели на

Оксану, чья прелестная спина

176

все дальше удалялась. Мы вставали

и вновь кричали имя ее. Так

мы как могли ей подавали знак

своей любви… Сейчас, когда едва ли

способен я приблизиться к тому,

что чувствовал тогда, веду пунктиром

те чувства золотые, кои с миром

не разделил, к несчастью моему;

ушли те чувства, как в песок водица,

но не хотел бы заново родиться…

177

Итак, весна. Мир залит солнцем. Май.

В универсаме пьем коктейль молочный:

я, Ваня и Семен. Вкуснее точно

не пил я ничего. Чуть слышен лай

дворняжки у дороги. Душно. Шумно

работает порою автомат,

коктейль взбивая. Я безумно рад

тому, что мне пятнадцать, что так умно

и счастливо устроен мир, что я

почти что взрослый, что душа моя

178

восторгом наливается, и тайна

сладчайшая манит меня, манит…

Моя душа от легкости парит,

трепещет, когда вижу я в бескрайном

и синем небе ту же глубину,

что в моем сердце, ту же пасторальность.

Еще чужда уму фундаментальность

понятий, но тех сладостных минут –

глубинного и огненного скерцо –

мне не забыть, ведь открывалась дверца

179

в мир лучших грез и идеальных чувств…

По улице мы шли и в котловане,

что рыли под фундамент дома, с Ваней,

Семеном, на сухой какой-то куст,

чей корень срубленный похож был на морковку,