немое время, свой коловорот

привычный совершая, чтобы древний

завет исполнить: воплотить опять

в лице двуногой твари идеалы

Божественного знания, и малый,

что, может быть, сегодня и читать

не хочет ничего из писанины

тысячелетней, что одной картины

126

есть нерадивый зритель, да и ту

в учебнике он видит на форзаце

с следами синей пасты, что оваций

ждет просто так, тщеславную мечту

вынашивая в сердце, впрочем, светлом,

так вот, быть может, он, кому сейчас

пятнадцать лет, несет в себе как раз

то знание, которое из пепла,

как птица Феникс, всех нас воскресит

или хотя б надеждой оживит

127

нам дряхлые сердца, и мы, увидев

Божественное знание в очах

такого неофита, - не зачах –

воскликнем – корень жизни, в прежнем виде

все остается… Слава Богу!.. Да!..

Так я мечтаю… Так ведь и со мною

случилось в свое время, хоть виною

я мучался, внушенную тогда

мне частью братии литературной: к буре,

мол, призывает нас щенок, в натуре…

128

Но мне их злобных и слепых сердец

не хочется и трогать… Уклоняюсь

от столкновений с ними, не общаюсь

с такими вовсе… Да и наконец

им нету места в этом сочиненье.

Итак, десятый класс. Зима. Урок.

Люминесценцию включили. В лампах ток

стрекочет еле слышно. На круженье

снежинок за окном смотрю и жду

звонка на перемену… Щас пойду

129

в учительскую на «летучку», чтобы

директора послушать как всегда

по четвергам – комсоргом был я – там,

в учительской, комсоргов, прочих снобов

из активистов старших классов, он

воспитывал обычно в нужном духе,

давая им цэ у. Моей непрухе

на физике придет конец – нутром

уж чувствую – минута-две и повод

вскочить возникнет… Так и есть… Как клево!..

130

В учительской толпятся у стены

комсорги, я протискиваюсь ближе

к окну, весь в ожиданье, что увижу

ее, девятиклассницу, - видны

мне женские сапожки устаревшей

модели – лакированные и

в обтяжку, то бишь сапоги-чулки,

как называли их когда-то; класс шумевший

притих – вошел директор. У окна

хозяйка тех сапог, но – не она.

131

Она вошла почти что сразу после

директора; смутилась и едва

заметно покраснела; я сперва

ее не разглядел, поскольку рослый

мальчишка перекрыл обзор двери,

но вот она бочком шагнула к стенке,

директор ей сказал: «Вон к Филипенко

иди, не стой в дверях или бери

вот этот стул, садись скорей…» Она же

немного растерялась. Мысль: «Куда же

132

она пойдет?» - как молния в мозгу

моем мелькнула, но еще додумать

я не успел, как девушка шагнула

к директору, где стул, и по виску

ее скользнул луч солнца; она села

и мельком посмотрела на меня.

Директор начал речь, он обвинял

двух второклашек в том, что неумело

используют в уборной писсуар,

в него не попадая… Сей кошмар

133

он видел сам… Я посмотрел на Ладу –

ее так звали – чувствуя, как стыд

ударил в голову, и мой смущенный вид

она заметила, поскольку прежде взгляды

столкнулись наши; я отвел глаза.

Когда же вновь взглянул на Ладу – зыбко

в ее устах сквозила та улыбка,

что сердце поразила как гюрза:

и стыд, и наслажденье, и досада

разлились в сердце сладко-терпким ядом.

134