– К-кому?

– Воздушному фэйри, - отмахивается Сильвен. – Успокойся. Пока ты в круге огня, тебя не тронут.

Его голос звучит очень уверенно, и я правда успокаиваюсь. Земля тоже дрожит тише – чудовище удаляется.

– Сильвен, это… это ваши… гленские…

Фэйри со вздохом нанизывает тушки на прут и подвешивает над огнём.

– Это наше гленское чудовище. Да.

Я подхожу к огню, обнимаю себя за плечи.

– А нам говорили, что это, ну, вы… В смысле, фэйри ночью… вот такими… становитесь.

– Правильно говорили, - огорошивает меня Сильвен, и я поражённо смотрю на него, ожидая, что он сейчас тоже растает во мраке, как тот крылатый, и кинется на меня.

Сильвен смотрит на меня в ответ, и я вижу, как его взгляд неожиданно смягчается.

– Каждый, кто окажется в Гленне после захода солнца превратится в ночного монстра. Если вам говорили так, то это правда. Именно поэтому наши холмы всегда закрываются с приходом ночи. И именно поэтому каждый, кто был изгнан, обречён на смерть. На это, - Сильвен кивает в сторону огненного круга.

Я ёжусь.

– А как же… мы?

– Ты, - Сильвен ворошит угли, отдвигая заячью тушку от жадного золотистого языка. – В Гленне есть свободные охотники. Мы живём в лесу большую часть времени, и приходим в деревню только на ярмарку. Все свободные охотники – колдуны и знают, как задобрить духов деревьев. Но изгнанников лишают магии, и духи нас не видят. Без их защиты и волшебства в Гленне ночь не пережить, - он кивает на дерево. – Нас щадят благодаря тебе. Тополь чувствует, кто ты, и бережёт меня как твою собственность. Он всегда не прочь защитить красивую девушку, которая оказалась в беде.

Я смотрю на дерево: листья шелестят насмешливо-призывно. Да уж, мёдом я намазана…

В вещевом мешке находится соль. Жареный заяц не верх кулинарного искусства, но что-то в этом определённо есть. Уж куда лучше сырой рыбы. Фе!

– Сильвен, а как же животные? Они чудовищами не становятся?

Фэйри ложится в траву и смотрит на меня снизу вверх. Я вижу в его глазах отражение далёких звёзд.

– Нет, только люди и фэйри. Говорят, это вина Гэвины, первой дугэльской королевы.

Нам на уроках ничего такого не рассказывали, поэтому спорить я не хочу. А Сильвен не настаивает. Он только вдруг спрашивает через паузу:

– Арин. Ты хотела помочь вейлу – я видел, ты к нему шла. Почему не утянула к огню его?

Я вспоминаю крик исчезающего крылатого фэйри и начинаю мелко дрожать. У меня не было времени думать. Но даже если б было…

– Потому что я за тебя в ответе, - Сильвен, хмурясь, молча смотрит на меня, и я добавляю: - Ты сам сказал, что служишь мне. Я за тебя отвечаю.

Фэйри тихо смеётся.

– Дурочка. Ты получила бы куда лучшего слугу, если бы спасла вейла вместо меня. Он бы тоже принёс тебе клятву. И защищал бы лучше меня.

Я ёжусь, обнимаю себя за плечи.

– Правда? Там, на арене я тебя спасла тоже из расчёта на твою клятву, да? Ты так думаешь?

Фэйри смотрит на меня и криво улыбается.

– А почему же ещё?

«Арин, но ты же хотела надеть это платье! Почему ты даёшь его мне? А, я знаю, ты похудела, и оно тебе не идёт, да? Ох, как это удачно! Спасибо, Арин, спасибо тебе большое. Теперь Следен точно будет смотреть только на меня…»

Да. Как и тогда, так и сейчас объяснять бесполезно. Я пробовала – и даже мама назвала меня сумасшедшей. Впрочем, дальше чем «ну ты же мог умереть!» мои объяснения и не зашли бы. И ответ очевиден: «А тебе какое дело?».

Или просто не поверит. Фыркнет, отвернётся – и всё.

Поэтому фыркаю и отворачиваюсь я. Мне есть дело. Да, я люблю помогать. Я не пройду мимо. Я буду сомневаться, может, ругать себя потом. Но сделаю то, что считаю верным. Дурочка? Может быть.

Я сплю, прислонившись к тёплой коре… тополя? Всю ночь снится тёмно-синее, горящее звёздами небо и даже когда вздрагивает земля, мне не страшно. Мне всё чудится далёкий звон колокольчиков и тихий лиственный шелест: «Ты под моей защитой, русалка. Спи спокойно. Ты под защитой».

Три дня в архивах, порталы в Битэг, в столицу, в горные круги камней – и обратно. Сон урывками – и чучело в зеркале пугает даже меня. В утро, когда я должна была дать ответ королю Инесса, что такое творится с его сыном, моим служанкам пришлось очень потрудиться, чтобы привести меня в надлежащий вид. «Госпожа прекрасна», - уверяли они, накладывая маскирующий синяки крем под глаза. «У госпожи такая белая кожа». Зелёная – если я хоть что-то понимаю в цветах. Бледно-зелёная, как у утопленницы – именно такая кожа была у страшилы в отражении. И всклоченные волосы – чёрные, чтобы ещё резче оттенить болезненную бледность. И глаза – сегодня тоже чёрные, в обрамлении синяков, которых, похоже, не скрыть ни одним кремом.