товарищ командир, я садился на ней тоже с убранными шасси? Пусть принесут формуляр самолета.

Это действительно было так. Петя летел в паре с Романенко, и они увидели «Хейнкель-111». У

командира отказали пулеметы, атакует Вернигора. Одна атака, вторая — безуспешно, стервятник

продолжает полет с набором высоты, подбираясь к облакам. Романенко приближается к Пете, разводит

руками, покачивает крыльями: «За мной».

Ближе, ближе... Что хочет показать командир под огнем вражеского воздушного стрелка?

Еще ближе... «Ага, — догадался Вернигора, — я стрелял на очень большой дальности!» Петя

подходит ближе, нажимает гашетку. Очередь — стрелок замолкает.

Романенко отходит в сторону, наблюдает, потом нетерпеливо покачивает крыльями: «Быстрее,

быстрее, нет же горючего!»

Петя тщательно прицеливается, хорошая очередь — и «хейнкель» падает в снег, взрывается.

Но успех боя испортила неисправность — не вышли шасси. А сейчас шасси не вышли и у меня —

и все на той же машине.

Тщательно просматриваем формуляр планера и находим запись о том, что самолет, пилотируемый

Шидловским, потерпел крупную поломку при вынужденной посадке в поле.

— На ней еще тогда покоробился центроплан, — заключил Петя, — нужно отправлять на завод.

— Да... — протянул Романенко, — пожалуй, Вернигора прав. Но отправлять не будем — самолетов

и так мало. К утру восстановить и готовить к бою.

Мы изумленно переглянулись, но Романенко был прав. Коробление центроплана техники, конечно,

полностью не устранят, но кое-что поправят, и машина сделает еще двадцать — тридцать полетов. А если

опять не выйдут шасси — летчики опытные, сумеют посадить и без них.

...Враг все еще под Москвой. Но в ожесточенных оборонительных боях он отходит на запад.

Отступление врага вдохновляет летчиков на новые подвиги. Хочется летать, летать даже на

износившихся самолетах с моторами второй и третьей перечистки. Меняют их наши механики по два-три

за ночь. И это на морозе, под тонким брезентом.

Тяжел труд техника, особенно зимой, да и не безопасен. И технарям нашим доставалось не раз от

фашистских «мессершмиттов».

— Смотрите, смотрите! — закричал однажды во время обеда Петя Токарев.

На высоте около пяти тысяч метров в холодной голубизне неба четко вырисовывался знакомый

силуэт фашистского истребителя-бомбардировщика Ме-110.

Медленно отделились бомбы, сначала они падали кувыркаясь, потом обрели устойчивость и,

словно темные капли, толстым основанием нацелились на стоянку наших самолетов. Летчики и техники

бросились на снег, замерли. Раздался взрыв... второй, третий... Почти подряд.

Мы приподняли головы. У всех бледные лица, каждый считал, что бомбы падали прямо на него и

только чудом упали где-то рядом.

В это время на боевой курс выходит второй Ме-110, но сделать мы ничего не можем: высота пять

километров, личное оружие тут бессильно. Дежурное звено взлетело, но где оно сейчас? А второй Ме-

110 тоже высыпает бомбы. И снова нарастает до тошноты противный свист:

— Ууу-о-ух! Ух! Ух!

Голова зажата ладонями, хочется забраться в снег, в землю, поглубже зарыться куда-нибудь, но

некуда. После взрыва радостная волна: «Кажется, жив!» От сознания своего бессилия на душе скверно. А

на боевом курсе третий «мессершмитт». Лучше погибнуть в бою, чем вот так ползать на животе

приплюснутым к земле.

Свист нарастает. И снова разрывы один за другим.

Вражеский налет окончен. Ме-110 ушли на запад. Ранены двое техников и поврежден один

самолет.

Вечером в летное общежитие пришел Юра Артамошин. Он был старшим сержантом, механиком

по вооружению. А кроме того, комсоргом и настоящим другом летчиков.

Страстный пропагандист и агитатор, Артамошин считал лучшим методом воспитания бойцов

пропаганду боевого опыта отличных летчиков и техников. Вот и сейчас Юра хотел поговорить с

ребятами о Романенко, Коробкове, Алхимове — прославленной тройке полка. Узнав об этом, Миша

улыбнулся и крутанул палку, которую держал в руках. Привычка ходить с палкой осталась у него после