все меньше и меньше.

По ракете летчики запустили моторы. Дружно вырулили и взлетели, быстро нашли своих

штурмовиков и заняли боевой порядок. Вскоре группа растаяла в южном направлении.

Прескверно чувствуешь себя на земле, когда знаешь, что друзья в воздухе, в опасности. Скорее бы

побольше дали самолетов. Восьмого июня их у нас было семь. Погиб Виктор — осталось шесть. Сейчас

эта шестерка в воздухе, и, наверное, летчикам приходится туго.

Мы не ошиблись в предположениях. Через сорок минут после вылета над стартом прошел Ил-2 с

десятком пробоин в моторе и фюзеляже. Неожиданно из-за леса выскочил и приземлился Як-1 соседнего

полка — вся хвостовая часть фюзеляжа разбита, куски перкаля болтались на ветру.

Мы молча ждали своих. Не вернулись Цагойко и Непокрытов.

Цагойко в бою с двенадцатью ФВ-190 сбил двух, но и сам был ранен и подбит. Непокрытов до

конца прикрывал посадку командира во вражеском тылу, но трудно было выдержать бой с

превосходящим противником.

Подсчитывая понесенные в бою потери, мы невольно вспоминали того генерала, который

организовал вылет на аэродромы врага шестого мая. Тогда у нас потерь не было.

Седьмого июля нашему полку вручили Красное знамя. В приказе по 233-й ШАД говорилось:

«Мы, наследники российской воинской славы, должны поднять священные боевые знамена над

полками нашей доблестной Красной Армии, обороняющей Родину от страшного и злобного врага.

Немцы видели русские знамена на площадях Берлина, занимавшегося нами в годы Семилетней

войны. Сквозь альпийские ущелья пронесены русские знамена во время беспримерного суворовского

похода...»

И подписи: «Комдив полковник Смирнов, начальник штаба майор Епанчин».

Мы стояли ровными шеренгами и взволнованно смотрели на боевое знамя. Позади нас четыре

оставшихся боевых самолета, а в строю полный комплект летного и технического состава. Мовчан,

Рыбалка, Вернигора и я стали уже ветеранами.

Красное знамя развевалось на ветру, мы слушали взволнованные выступления наших однополчан.

Потом зачитали указ Президиума Верховного Совета о награждении отличившихся орденами и

медалями. Мне вручили орден Отечественной войны II степени.

Новенький орден красиво переливался на солнце своими разноцветными гранями. Радость

получения первого ордена ни с чем не сравнима. Теперь не стыдно перед товарищами.

Мы уезжали на восток получать новые самолеты. За два года прошли с боями из-под самой

Москвы до Смоленска. Маловато, но все же это было движение на запад...

Вперед — на запад!

Около трехсот боевых вылетов сделали мы под Проскуровом, Винницей, Шепетовкой, сбили

пятнадцать фашистских самолетов, затем перелетели в Дубно — старинный украинский городок, почти

совсем не пострадавший от войны. Чем стремительнее отступают немцы, тем целее освобождаемые

города, села.

Однажды я обнаружил в районе Сокаля немецкий аэродром, и на мою «четверку» поставили

огромный фотоаппарат.

В последнем за день полете мы подошли к Сокалю на высоте четыре тысячи метров, с запада, со

стороны солнца.

— Буду фотографировать, — передал я ведомому и пошел на снижение.

— Вас понял, — ответил Свиридов, летевший за мной. Резко снизился до двух тысяч метров,

включил аппарат и перевел «четверку» в горизонтальный полет.

«Жжик... жжик... жжик» — слышал я в наушниках, как срабатывает затвор аппарата.

Это самый ответственный участок. Не должно быть разрывов между снимками и отклонений по

курсу и высоте. Отвернуть в сторону, посмотреть, где ведомый, нет ли «мессеров» сзади, нельзя, испорчу

фотопланшет.

«Жжик... жжик... жжик...»

Три минуты над целью кажутся вечностью, но вот, пожалуй, и конец боевого пути — справа вижу

ориентир выхода. Резко перевожу самолет в набор высоты. «Мессеров» не видно. Лишь кое-где темные

шапки зенитных разрывов. Но где ведомый? Может быть, потерял? Или погиб?

Так пропал без вести младший лейтенант Свиридов — скромный, отзывчивый товарищ, только что

пришедший в наш полк. Может быть, его подбили зенитки или «мессеры»? Может, потерял ведущего и

заблудился? Или отказала материальная часть? Все может быть. Это фронт.