а автоматическая пушка поливает штурмовика градом снарядов. Вдруг пыль из-под штурмовика. Готов!

Но нет, «ильюшин», видимо, задел за бугор и продолжает лететь. Вот это номер! А зенитная пушка уже

не стреляет.

«Мессеры» отстали, зенитки затихли, мы на своей территории.

Снижаюсь к третьему штурмовику — мотор работает у него нормально, кажется, повреждений

нет. Пожалуй, только радиатор немного вдавился в фюзеляж. Пилот машет рукой. Молодцы ребята!

А Мовчан покачивает крыльями и ругается, наверное, за то, что я, его ведомый, самовольно бросил

командира и ушел к штурмовикам. Но я снова на своем месте и тройка Алхимова тоже.

Алхимов покачивает крыльями: «Внимание». Значит, «мессеры» где-то сзади и крадутся, чтобы

сбить отставших или зазевавшихся. Мы смотрим в оба. Не возьмешь.

Навстречу восьмерке идут группы наших штурмовиков и истребителей. Они идут туда, где мы

только что были.

Напряжение понемногу спадает. Сильно болят шея, правая кисть руки и плечи. Ну, ну! Бодрись,

ведь это только первый вылет.

Не доходя Кубинки, ведущий «илов» поворачивает на восток и идет дальше. Он покачивает

крыльями: «Спасибо, до свидания». А третий отворачивает от группы влево и с ходу садится на наш

аэродром: лететь дальше он не может.

Вечером забрел летчик-штурмовик. Молодой, светловолосый. Здорово ему сегодня досталось.

Оказывается, он настолько увлекся прицеливанием по зенитному расчету, что не заметил, как врезался в

бугор. Резко потянул ручку на себя, и мотор вытянул. Погнутые законцовки лопастей винтов создавали

тряску, а температура подходила к максимально допустимой. Думал, не дотянет.

Мы рассказали о наших потерях, летчик усмехнулся. Штурмовики теряли гораздо больше.

Утром полку поставлена новая задача: разыскать потерявшую связь с Большой землей группу

генерала Ефремова. Группа действовала в тылу врага юго-восточнее Вязьмы. Но у нее кончилось горючее

в танках, потом в автомашинах, потом и на радиостанциях. След группы был потерян среди снегов и

лесов Смоленщины.

Весна сорок второго года была ранней. Аэродромы раскисли, авиации в воздухе было немного.

Могли летать только с бетонированных аэродромов, а их насчитывались единицы.

Очевидно, поэтому не было противодействия со стороны истребителей врага. А может быть, и

потому, что летали на разведку на высоте тысяча метров и ниже. Трудно обнаружить пару истребителей в

огромном районе.

Николаев поделил все пространство юго-восточнее Вязьмы на квадраты. И день за днем наши

воздушные разведчики бороздили небо над Смоленщиной.

Сначала было страшно. Снизиться парой за 50 — 100 километров от линии фронта в тылу у врага,

ходить беспрерывно в одном районе по 20—30 минут — очень тяжело.

Встречались немецкие повозки, автомашины — их обстреливали. Но нашей подвижной группы не

было.

Почти десять дней ведем разведку. Больше всех летает Алхимов. Он хорошо изучил эту местность

и привозит много ценных данных.

— Сегодня полетишь со мной, держись лучше, летать будем низко, — сказал он мне однажды, и я

отправился на задание с новым ведущим.

Этот вылет хорошо запомнился. Солнце серебрило снег на полях. Дороги кое-где уже сильно

подтаяли. Линию фронта пересекли на большой высоте, потом полого снизились в район разведки.

Алхимов, увидев дорогу, снижался и шел правее нее, если же встречалась повозка, машина, —

выполнял вираж. Трудно было не отстать и не потерять командира.

Заметили повозок тридцать — сорок на дороге в лесу. Проходим бреющим, возницы шарахаются в

стороны, падают. По опыту — не наши. Но Николай — стреляный воробей, оглядывается. И вдруг

замечает, что кто-то помахал рукой. Проходим еще раз — многие машут шапками, рукавицами. Неужели

наши?

Горючего в баках наших самолетов оставалось мало, пришлось вернуться на аэродром.

Через сорок минут наша пара снова в воздухе. Вторая пара, ведомая Николаевым, прикрывает

сверху.

Алхимов безошибочно находит колонну. Да, это были наши, они махали руками, бросали вверх