кинулись к самолетам, быстро-быстро забрались в кабины, привязались ремнями, запустили моторы. Все

как один — ни одного отставшего.

Что это было, страх? Может быть. Ведь это первый полет за линию фронта, первое боевое

крещение. Но скорее всего — неизвестность, что ожидала нас впереди.

Над огромными массивами лесов летели скоростные бомбардировщики СБ. Выше их звеньями по

три заняли удобный для атаки эшелон истребители. Наше звено справа. Мовчан впереди и правее, Гриша

Барабаш еще правее и сзади. Такие же звенья слева группы и позади. Это мы неоднократно изучали на

земле и практически повторяли в воздухе.

Раньше СБ нам действительно казались скоростными. Сейчас же они тянулись так медленно, что

приходилось не только маневрировать по курсу, но и прибирать обороты мотора, чтобы не обогнать их.

Наша задача: не допустить ни одной атаки по бомбардировщикам. Поэтому нужно смотреть в оба: не

терять ведущего, не терять бомбардировщиков.

У нас нет радиосвязи, мы иногда теряем друг друга из-за больших расстояний и плохой видимости,

но сейчас все мысли сосредоточены на одном: потерять бомбардировщиков не имеем права.

Немного ослабил нажим на ручку управления. Горячая, влажная, покрытая потом рука онемела.

«Не надо зажимать управление, это признак плохой техники пилотирования», — вспомнились слова

Мовчана. Стало легче.

Очень трудно держать высоту и осматриваться. А смотреть нужно, это самое главное в воздушном

бою.

Облачность ближе, ближе. Маневр становится ограниченнее, как бы не столкнуться! Пересекли

маленькую, узкую речушку. Нара! Это же линия фронта...

Справа Наро-Фоминск, где-то слева Серпухов. Впереди станция Балабаново, где скопились

десятки немецких эшелонов с танками, артиллерией, боеприпасами.

И все против Москвы. Долететь бы и ударить по этому скопищу. Только эта мысль в голове...

Линия фронта позади. Сразу как-то все стихло, по спине пробежал холодок. Стало очень

неприятно, даже тоскливо. В чем дело? Надо покрепче сжать зубы, ты же над территорией врага! А

рядом все-таки свои. Справа Гриша Барабаш, впереди Мовчан. Они также ныряют вверх-вниз, пожалуй,

только с большей амплитудой. Слева впереди иногда мелькают наши бомбардировщики. Но никто в нас

не стреляет, никого в воздухе не видно. Только тишина, какая-то жуткая, неестественная тишина.

Беглый круговой осмотр, поиск — все на месте, все в порядке. И в кабине все хорошо, стрелки

приборов там, где им и положено быть. Впереди вверху серенькие комочки: пять, десять, двадцать — не

сосчитать. Что это?

Ни грома, ни огня, просто небольшие серенькие комочки взрывов, внезапно появляющиеся то

впереди, то справа, то вверху.

Бомбардировщики медленно расходятся и сходятся, теряют и набирают высоту. Это маневр,

плавный, хладнокровный, грамотный. Молодцы! Идут дальше, не паникуют, идут к цели, идут выполнять

задание, свой долг. А им куда тяжелее и опаснее, чем нам.

Мы все вместе, все одно целое. Не знаем, кто сидит за штурвалами бомбардировщиков, может

быть, и не увидимся никогда, но от этого нити, связывающие нас, не слабеют.

С тревогой и волнением следим мы за ними, выполняющими главную задачу. Так болеешь за

родного брата, друга, попавшего в опасность.

А о чем, интересно, думают они? Наверное, о нас: «Не бросайте нас, ястребки, и мы выполним

приказ — сбросим бомбы туда, где укрылся враг. Если же вы потеряете нас, мы все равно сбросим

бомбы, только мало кто вернется из нас домой». Да, такие объекты всегда хорошо прикрыты

истребителями.

Что-то слева внизу вспыхнуло и загорелось ярким пламенем. Шлейф черного дыма потянулся

острием к земле. Горел самолет. Наш или не наш? На этот вопрос ответить было трудно. Амплитуда

колебания по высоте еще больше увеличилась. Мовчан непрестанно менял высоту и маневрировал по

курсу.

Опять поймал себя на том, что «выжимаю сок из ручки». Чуть ослабил нажим, и вдруг впереди