захотелось к своим, в родной полк, к друзьям. Голова снова заныла, к горлу подступила тошнота.

На большаке километрах в двух показались немцы, несколько повозок. Ребята глядели на них

молча, с ненавистью.

Начали копать. Почти на полтора метра ушли вглубь. Попадались обломки агрегатов, приборов, но

того, что искали, не было. Стало ясно — работаем впустую.

Оставшийся и весь следующий день искали в лесу. Ни пистолета, ни карты. Нашли пару

фотографий. Они были у меня в планшете вместе с картой. А карты не было.

На следующий день женщины делили картофель и овощи между оставшимися в деревне

колхозниками. Мы с Николаем таскали мешки. А вечером снова пришел немец. На этот раз тетя Луша

выпроводила его без всякой добычи.

Метрах в двухстах от нашей избы, возле церкви, — большак. По нему в сторону Боровска из

Малоярославца на повозках проезжают немцы. В обратном направлении ведут пленных, наших

красноармейцев. Ведут на запад... Их около ста человек, охраняют четверо. Впереди офицер с хлыстом,

по сторонам — солдаты с автоматами.

Женщины бросают на дорогу хлеб, вареную картошку. Пленные поднимают, едят. Немцы не

препятствуют. Самим-то кормить пленных не хочется.

Куда их ведут, что с ними будет? Сердце сжимается от боли. Когда же наши остановятся? Неужели

немцы подошли к самой Москве? Никто не может ответить на эти вопросы.

Тетя Луша стоит рядом, всхлипывает. Всем жалко наших.

Вдруг один из пленных нырнул под сарай, а как только колонна прошла, выскочил и кинулся через

дворы в лес. Молодец!

В деревне да и окрест знали, что у Шурыгиных скрывается летчик. Дядя Кузьма уверял, что никто

не предаст, народ вокруг хороший. Так оно и было. Однако сколько можно отсиживаться в теплой

квартире? Я принял решение побыть еще несколько дней, чтобы совсем окрепнуть, и сразу в путь.

Мой план оказался вполне осуществимым, тем более что скоро нашелся и попутчик. Вот при каких

обстоятельствах это произошло.

Тридцать первого октября дядя Кузьма позвал в лес — для пчел нужен можжевельник.

Сразу же за огородами — пашня, стоит перейти ее, начинается кустарник, а за ним хороший

чистый лесок.

Идем быстро. Голова почти не болит, а от ежедневной физической работы и хорошего питания

окрепло тело. Дядя Кузьма еле успевает. Сворачиваем влево и по дорожке углубляемся в лес. Впереди

здоровенный куст. Вдруг он раздвигается, и нам навстречу выходит военный с пистолетом в руке.

— Здравствуйте.

Здоровается серьезно, басовито.

Дядя Кузьма вынырнул из-за меня, быстро подошел к военному с тремя кубиками на петлицах.

Перед нами стоял политрук. Ладная фигура в шинели затянута ремнями. Ремни сзади

перехлестывали спину и через плечи спускались на поясной широкий ремень с пятиконечной звездой.

Больше всего поразили звезда на фуражке и три кубика на петлицах. Сколько ни проходило людей

из окружения на восток — в такой военной выправке мы никого не видели.

Политрук переложил пистолет в левую руку, а правой крепко сжал сухонькую ладонь дяди Кузьмы.

Дядя Кузьма старый солдат. Пришлось воевать и с японцами, и с немцами. Конечно, ему приятно

было увидеть настоящего командира. И где — в тылу у фашистов. И как? В полном воинском

снаряжении.

— Может, переодеться принести? — на всякий случай спросил Кузьма.

— Нет. Двести километров прошел, а уж остальные дойду и так. — Голос твердый, уверенный,

спокойный.

— Кузьмой меня зовут, а это, это... — замялся дед, показывая на меня, и смешно заморгал

ресницами.

— Летчик, сбитый летчик, — поспешил я на помощь Кузьме Никифоровичу.

— Летчик? — подозрительно посмотрел политрук. Недоверчивые глаза, усталые, невыспавшиеся.

Лицо с желтизной, худое. Брови темные, широкие. Губы сжаты. — А звание? Откуда вылетал?

Немцы почти без колебаний верят, что деревенский парень. Неужели политрук не разберется, не

поверит мне?

— Сержант, — отвечаю. — Вылетел из-под Москвы двадцать второго октября.

— Летчик он, ей-богу, летчик, — подтвердил дядя Кузьма. — Одежда-то военная у нас спрятана.

Политрук медленно убрал пистолет в кобуру.

— Немцы в деревне есть?

— Бывают, но сейчас нет, — отвечаю я.