— И что же, Москва никак на это не отреагировала? Неужто не понимали, что точечными ударами эту мразь не выбить? — снова подал голос Никита.

— Как не понимали? Понимали! Но в КГБ тогда начались чистки, сокращения, многих непримиримых борцов с националистами попросту убрали с Украины и Прибалтики, перевели в другие регионы или вообще уволили из органов. В сорок шестом году свернули борьбу с бандеровцами в Ровенской и Львовской областях. Были ликвидированы отделы СМЕРШ и ББ — по борьбе с бандитизмом. Сняли с должности генерала Трубникова, руководителя Ровенского управления НКВД, и генерала Асмолова в Львовской области. А из Киева во Львов перевели по указанию Хрущева генерала Рясного, как после выяснилось, он сочувствовал националистам. В результате чего служба безпеки учиняла расправы над нашими людьми до середины пятидесятых годов. В пятидесятых-шестидесятых годах началось тихое восстановление ОУН. Потихоньку, полегоньку продвигали своих людей на партийные и хозяйственные посты, проводников идей и политреферентов ОУН принимали в партию и в комсомол с дальнейшим карьерным ростом. А тех, кто им мешал, запугивали, шантажировали жизнью близких, устраняли под видом несчастного случая или бытовой ссоры…

Саблин все говорил и говорил. Юля и Никита слушали его с мрачным видом, но очень внимательно. А вот Саша иногда теряла нить разговора. Она до сих пор не отошла от потрясения, которое испытала, когда прочитала бабушкино письмо. Миронов мигом откликнулся на ее просьбу, примчался через двадцать минут, отвез ее в управление. Но она уже плохо реагировала на суматоху, новые вопросы, появление Саблина… И когда ее наконец отвезли домой, всю ночь проплакала. Ведь это была в первую очередь ее вина, что не заглянула вовремя в почтовый ящик…

Утром она все-таки позвонила Никите, но, как и ожидала, известие, что икона нашлась, а она первым делом сообщила об этом в полицию, он воспринял с обидой, бросил в трубку несколько очень несправедливых слов и отключил телефон. И теперь оба, он и Юля, намеренно обходили ее взглядами и даже не поздоровались при встрече.

Саша вздохнула, попыталась сосредоточиться и наконец решилась спросить:

— И все же зачем эта икона понадобилась Треушу? Почему из-за нее столько людей погибло? Только из-за ее чудодейственной силы?

— Икона эта, как написала в сопроводительной записке ваша бабушка, была хорошо известна и очень почитаема православными Западной Украины. Считается не только чудотворной, но, как известно, она принадлежала Олексе Довбушу, легендарному атаману, и по этой причине является символом повстанческого движения гуцулов против поляков. А Треуш, если вам неизвестно, объявил себя потомком Олексы Довбуша и, вероятно, искренне в это поверил. Но нужно было убедить в его высоком предназначении избирателей, которые относятся к нему крайне прохладно. А икона могла стать подтверждением его избранности.

— Как я понимаю, профессор Арсенич идейный вдохновитель Треуша, этакий «серый кардинал»? — уточнила Быстрова с каменным видом.

— Правильно понимаете, Юля! — кивнул Саблин. — Он умело манипулирует Треушем и мастерски поддерживает его маниакальное стремление к власти. На самом деле Олег Треуш — существо с примитивным сознанием, пластилин в руках профессора, и поэтому об искренней вере в светлые идеалы незалежности здесь и речи не идет. На кону большие деньги, и это единственная цель, что движет Арсеничем, Треушем и им подобным борцам за свободу. Кстати, образование у Треуша чисто символическое. Парня выгнали со второго курса сельхозтехникума, после чего он в девяностых завербовался в Чечню и воевал на стороне ваххабитов.

— А чем тогда вас заинтересовала Недвольская? — спросил Никита.

— Поначалу ничем! — вместо Саблина ответил Миронов. — Она никак себя не проявляла. Как большинство украинских беженцев получила временный вид на жительство, работала, кандидатскую свою строчила. Правда, после того случая с Кощеем подстриглась, но женщины вечно в себе что-то меняют, кто бы в обычной ситуации это заметил?

— Вот так всегда, — фыркнула Юля, — стараешься, стараешься, а никто и не замечает!

— После убийства Шмулевича они притихли, — сказал Саблин, — но это не значит, что они прекратили поиски. И возможно, Недвольская-Арсенич так бы и уехала ни с чем. Но тут к Коробкову заявился Соколов. Оголодал старик, обносился. Надо сказать, Коробков его пригрел, даже поселил в предбаннике. Соколов снег расчищал, баню топил, иногда старики выпивали после баньки. И вот уж, неизвестно как, у них зашел разговор, но Соколов рассказал Коробкову о поручении Ковалевского. Федор, мол, взялся за старое, посылал его к Шмулевичу за пакетом, а теперь вроде старых дружков обзванивает и предлагает заняться кое-какими делишками. Коробков живо сообразил, зачем Соколова посылали к Шмулевичу, и понял, что именно Федор Ковалевский купил икону, потому что один из немногих знал об ее чудесных свойствах. Кроме того, Коробков считал, что эта икона по праву принадлежит ему. И втайне от Недвольской вышел на Ковалевского. Очевидно, и по-хорошему предлагал отдать ему икону, и по-плохому, но ваш дед, Саша, не согласился. Вероятно, под влиянием вашей бабушки. Короче, узнав о претензиях Коробкова, бабушка ваша, как следует из ее письма, предприняла решительные действия: забрала икону у мужа, спрятала ее в музее, а затем, решив, что Коробков действует по наводке Арсенича, вышла на него по скайпу. Как раз, Саша, накануне вашего отъезда на Байкал.

— Я поняла, — кивнула Саша, — почему она так рассердилась. Бабушка никак не могла взять в голову, зачем Арсеничу нужна адописная икона, где образ архангела превратился, по ее словам, в лик сатаны.

— Кроме того, ваша бабушка сообщила, что намерена обратиться в ФСБ и передать нам икону! И по сути, подписала себе приговор! Арсенич связался с Недвольской, изложил ситуацию и приказал немедленно ее разрулить, в том числе разобраться с Коробковым.

— Но из этого следует, что Ирина Львовна не подозревала о роли Недвольской в этом деле? — спросила Юля.

— В том-то и дело! — вздохнул Саблин. — Эта дама стала своей в музее, в фонды ее пускали беспрепятственно! Словом, профессионально втерлась в доверие не только к директору Воронцовой, но к Ирине Львовне!

— Да уж, — хмуро заметила Юля. — Видела я, как Воронцова перед ней стелилась: «Анечка! Милая! Чайку не желаете?» Тьфу! Мне тогда еще показалось это насквозь фальшивым.

— И все-таки Недвольская, зная, насколько Ирина Львовна честный и принципиальный человек, вышла первым делом на профессора. Пока мы не знаем, каким образом они на него давили, известно лишь, что после того он перестал вообще выходить на улицу. Но, вероятно, сообщил преступникам, что Ирина Львовна спрятала икону, и скорее всего в музее. Недвольская скопировала ключи Ирины Ковалевской от музейного хранилища, как вы понимаете, для нее это не составило особого труда, и пару раз ей удалось остаться в музее на ночь. Отсюда эти таинственные шаги, и даже музыка, о которых вам, Юля, рассказывала Воронцова. Возможно, у Недвольской просто включился телефон. Икону, к счастью, она не нашла. Ирина Львовна оказалась хитрее, чем они думали, и спрятала ее не среди экспонатов и папок, а в задней стенке своего секретера. Но во время поисков Недвольская была не слишком аккуратна, Ирина Львовна сразу поняла, что кто-то побывал в фондах, и настояла, чтобы хранилище, несмотря на решетки на окнах, поставили на сигнализацию. Надо отдать должное вашей бабушке, Саша, она каким-то образом заподозрила Недвольскую, высказала ей свои подозрения и пригрозила, что сообщит в полицию. Но прежде, чтобы спасти икону, отправила ее посылкой на имя внучки. Недвольская явно испугалась. Вечером Ирине Львовне позвонил Тацюк, представился охранником и сообщил, что в хранилище снова сработала сигнализация…