– - Никогда, никогда...

И заглянул сквозь слезы в замочную скважину. И весь содрогнулся.

Изнутри влажно светился чей-то живой зрачок. Кто-то смотрел на него из запертого покоя. Кривцов вспрянул на ноги, но тут чья-то ладонь опустилась ему на плечо.

"Маг, маг, я погиб", -- затрепетал бакалавр.

– - Андрей Степаныч, пошто, сударик, сюды забрался, шептать да в темени слезы лить, -- прошамкал знакомый старческий голос.

– - Африкан! Друг сердечный, любезный Африкан, Богом Христом заклинаю, памятью угодников Саввы, Зосимы, Савватия, Киевских Чудотворцев, Нила Столбенскаго, всех иже во святых мученики.

Затряс Кривцов холодную, жилистую руку дворецкого.

– - Батюшка, руку-то пусти, что ты, ровно ошалелый.

– - Африкан, заклинаю, никому ни полслова, что меня тут застиг. Ни господину Елагину, ни же самому графу.

– - Зачем сказывать, не скажу, -- зашамкал старик.
– - А токмо чудно мне, пошто сюда забрался... Обхожу дом, смотрю, огонь светит, -- ай, думаю, воры. А замест их -- ты. И пошто хаживать в сей покой, басурменом опакощенный.

– - Ладно, Африкан, ладно, -- ободрился бакалавр, сбегая впереди дворецкого с лестницы.

Как лягавая после охоты, лег он на половичок у постели Елагина и уже не слышал сырого шелеста каретных колес на песке: граф Феникс воротился от светлейшего в четвертом часу пополуночи.

Посветало. Канцлер кашлял со сна, а на верхнем углу зеленой ширмы и на голландских печных изразцах прохладным румяным огнем легла косая тропа раннего солнца...

Визг, свирепая брань спугнули светлую тишину спальни.

– - С нами крестная сила!
– - выглянул из-за ширмы Елагин в фуляровом ночном колпаке.

На полу спит Кривцов -- бледный, с открытым ртом. Его раскинутые руки облиты светлым золотом зари.

Елагин проворно прыгнул через спящего и как был -- босой побежал отпирать.

За дверями -- граф Феникс в расстегнутом красном кафтане фрамбуаз, желтоватое жабо слезло вбок, выказывая жирную, смуглую шею. Натуженные щеки надуваются, опадают, как багровые мешки.

– - Воры -- воры!
– - граф затопал ногами на канцлера.

Тот присел, озираясь, -- где воры, но стоит за графом один дворецкий Африкан, зевает, крестя рот, и чешет под жидкой седой косицей затылок. Граф шагнул в кабинет.

– - Вор! У меня в комнатах был вор, на столе передвинут флакон с вербеной и печатка...

– - Что украдено?
– - спросил, отступая, Елагин.

– - Ничего... Но у меня был чужой, я чую по запаху... Кривцов спросонок застегивал невпопад медные пуговки камзола, когда Калиостро сильно ударил его по плечу.

– -Ты!

Бакалавр увернулся. Его кроткое лицо мгновенно ожесточилось:

– - Прикажите господину кавалеру не нападать!
– - крикнул он Елагину.
– - Кавалер нетрезв, и я не знаю, что ему надобно.

– - Ты не знаешь?
– - граф, сопя, подступил к бакалавру.

– - Не знаю, -- в упор посмотрел на него Кривцов. Робость исчезла: не смел иностранный шушига бить по плечу дворянина императрицы:

– - Извольте от меня отойти, а не то...

И схватился за эфес шпаги, торчащий из кафтанного кармана.

– - Стойте! В доме моем!
– - Елагин хлопнул ладонью по эфесу, позвал по-русски дворецкого:

– - Разнимай, белены оба объевшись.

Канцлер под мышки подхватил бакалавра, дворецкий за локти потянул графа. Тут Калиостро поймал старого Африкана за косу.

– - Оставь слугу моего!
– - звонко крикнул Елагин.
– - Господин Калиостр, твои поступки бесчинны, ты пьян, вон отседа!

Калиостро выпустил жидкую косу, тяжело задышал:

– - Я требую, чтобы мне помогли искать вора.

– - Господин Кривцов и ты, Африкан, -- сказал Елагин по-русски.
– - Граф жалуется, будто нынче в ночь некто был у него в кабинете.

– - Я не был, -- тряхнул головой Кривцов.

– - Да я, батюшка, был, -- прошамкал дворецкий, подмигнув бакалавру.

– -Ты? Да как же ты смел?

– - Да чего, батюшка, не сметь? Дом-то, чай, наш, а не графской. Коли евонные слуги-лодыри покои нам пакостят, кому прибрать, как не мне? Да куды прибрать: конюшя турецкая.

– - Ты, Африкан, гостя моего обзывать подобно не смей, -- чуть улыбнулся Елагин, не переводя последних слов графу.

– - А, -- а, -- а, -- недоверчиво ворчал Калиостро, исподлобья оглядывая всех троих.

Кривцов, потупясь, перекручивал на камзоле самую крайнюю пуговку.