Толпа оттеснила за колоннаду и Никиту Шершнева. С того дня, как молочные братья повстречались в трактире "Демута", Шершневу улыбнулась фортуна: сам светлейший взял его в адъютанты.

– - Смотри, вот мой афинейский Альцибиад, -- кивнул Шершнев в глубину анфилад. В тесной толпе высилась над пудреными головами орлиная, гордая голова князя Потемкина.

– - А тот-то, на кривых ножках, в кошельке и при шпаге, что подле светлейшего лебезит. Тоже придворный чин, бригадир Хованский... Лишился он милостей государыни Елизаветы Петровны, у коей был пажом, за то, что застал ее на судне.

– - Да придержи ты язык, -- робко дергал его за рукав бакалавр.
– - Сущий бесстыдник.

– - Нет, ты туда посмотри: вон старичок, весь в звездах, паричишко плюгавый... На случай любовных шалостей прелестной супруги его ни один столяр не мог еще сделать надежной кровати.

– - Ах, Шершня, -- покраснел Кривцов.
– - И где ты храбрости набрался?

– - В прихожей светлейшего. Я нынче в силе. Не то, что ты; сидишь сычом со своим Елагиным чернокнижным.

И тут же схватил руку Кривцова:

– - А, и кавалер Калиостр изволил пожаловать, маг плешивый. А с ним и графиня.

Бакалавр не узнал графа. В черном шелковом кафтане и в черных чулках, только жабо пенится на груди пышной пеной, Калиостро ловко и быстро двигался в толпе, ведя за руку Санта-Кроче. Странны и жалостны показались Кривцову ее широко раскрытые, смотрящие вдаль глаза.

– - Прекрасная госпожа, -- пробормотал он.

– - Ты о ком?

– - О Санта-Кроче. Нет прекраснее сей госпожи во всем свете.

Шершнев прыснул, прикрыв рот ладошкой.

– - Дурак! Да Санта-Кроче -- гульбишная девка обычная, граф ее всякому за горсть червонцев продаст. Да светлейший со двора их прогнал... Сущая дрянь твоя Санта-Кроче.

– - Шершнев, не смей имя госпожи поносить!

– - Да ты кто? Или заодно с Калиострой ею торгуешь? Лицо бакалавра исказилось.

– - Никита, не смей... Что тебе соделала сия кроткая госпожа?

– - А тебе что соделала, что ты ей такой секурс подаешь? Сущая девка, и все.

– - Подлец!
– - вскрикнул Кривцов.

– - Кто подлец, я? И разговаривать с тобой тут не буду, сатисфакцией мне ответишь.

– - Хотя бы нынче.

– - Так идем, ученая крыса!

Шершнев зашагал против толпы, за ним Кривцов. На них оглядывались, от них отскакивали, они наступали на многие башмаки, чуть не опрокинули у самого выхода горящий канделябр. Старик кофешенк, свесив голову, сверху смотрел, как они бегут вниз по лестнице:

– - Животы, что ль, у молодых людей прохватило?

Громоздятся у дворцового въезда семистекольные золоченые кареты, берлины, рындваны. Кричат гайдуки, бичи хлопают, как пистолетные выстрелы... А под сырыми деревьями Летнего сада -- безлюдье, тишина, тьма. Едва светится желтоватая полоска неба над Невой. У отлогого берега спит одинокая барка высокой тенью.

– - На шпагах с молочным братцем биться восхотел, из-за девки!
– - размахивал руками Шершнев.
– - Бесстыжая твоя рожа, франкмасон, Каин.

– - Никита, да я...

– - Молчи! Еще в Москве в бытность нашу в школе университетской примечено мною, что ты скрытный хитрец, книжник сопливый, я тебя проучу!

– - Опомнись, -- уговаривал друга бакалавр, -- не желал я обидеть, но почто ты бранью обнес госпожу?

– - Молчать! Пустил подлеца, да в кусты! Нет, изволь отвечать по правилам французскаго артикула о чести: в позицью!

Мгновенно сверкнула гибкая дуга шпаги. Клинок пронзительно засвистал у лица, у груди бакалавра. Шершнев наступает, выкрикивая:

– - Prima -- Secunda -- Tertia!

Кривцов отбежал, выхватил шпагу. Наотмашь отбил удар. Зазвякала, зачиркала сталь. В темноту посыпались искры. Противники дышали сквозь ноздри, подпрыгивали, присаживались, отбегали, как кошки, и сходились, заложив одну руку за спину...

Клинок Кривцова вдруг устремился во что-то мягкое, податливое.

– - Хр -- хр -- хр -- по-собачьи закашлял Шершнев. Кривцов дернул шпагу назад На руку обильно полилось

что-то теплое.

– - Никита!
– - бросился Кривцов к другу.

Тот медленно опускался в траву, точно пробовал, где удобнее сесть, ловил воздух руками:

– - Убил ты меня, -- прохрипел Шершнев, -- убил, брат Андр...

И пал в траву, на живот, подогнув руку вверх горстью.

Все стихло. Сквозь темные листья страшно смотрела бледная полоса неба, страшен стал гул каретных колес у дворца, крики гайдуков, хохот форейторов.