Потемкин сильно распахнул двери красного дерева, украшенные бронзовыми щитами, кадуцеями и головами Медузы. Кавалергарды в блистающих броссарах -- налокотниках, в серебряных шишаках, с бело-синими опереньями, перезвякнув палашами, отдали императрице салют.

Меж шпалер рослых конногвардейцев в серебряных кирасах, поверх которых накинуты супервейсы красного бархата с серебряными орлами, шла медленно государыня к парадным залам. Перед императрицей торжественно шествовали кавалеры двора в коротких бархатных плащах, застегнутых у плеч изумрудными аграфами. Государыня по пути вынула из кармана янтарную коробочку и налепила забытую бархатную мушку, у ямки, на щеке.

Гофмаршал в кафтане белого бархата с золотыми травами махнул рукой, прошипел:

– - Ш-ш-ш-ш...

Заволновались белые облака голов, зеленые, палевые, оранжевые, персиковые пятна кафтанов, точно волна теплого ветра обдала лицо государыни, -- с тихим шумом склонились все в глубоком поклоне. С хор грянула кантата:

Везде твои орлы, монархиня, парят.

Везде твой гром гремит и молнии горят...

Французский посол, смуглый маленький человечек в кафтане небесно-голубого цвета, двинулся государыне навстречу. Он смело поднял голову, начал заготовленную речь:

– - Le roi mon maitre... [Король, мой повелитель (фр.)]

И смешался, бледнея: блистательная императрица, сияющий мрамор, властно и пронзительно-холодно смотрела на него.

– - Le roi mon maitre, le roi mon maitre, -- растерянно бормотал француз.

– - Il est des mes amis [И мой друг (фр.)],-- улыбнулась Екатерина. Сияющий мрамор ожил, она протянула послу руку.

Запели валторны, кларнеты, фаготы. Ее Величество об руку с генеральс-адъютантом открыла бал менуэтом а lа Reine.

От бронзовых часов с Трубящей Славой два морского флота констапеля с фрегатов "Святой Евстафий" и "Гектор" -- Люсьен Леруа и долговязый шотландец Крюйз, уже отведав дворцовых шербетов и лимонадов, следили за танцорами. В тот вечер придворные скрипачи играли новый концерт господина Моцарта. Констапель Леруа толкнул локтем долговязого, с выцвелыми голубыми глазами, товарища, который отдал честь пуншу еще на корабле и потому был не совсем тверд на ногах. Впрочем, и Леруа почему-то подмигивал Трубящей Славе:

– - Смотрите, милый Крюйз, Сама танцует с фаворитом... Гвардейский щенок. У него блистают глаза. Он отлично изображает влюбленного... Это бесчестно -- быть поденщиком Амура у стареющей дамы.

– - Я думаю, да... Но, любезный Леруа, я давно слежу за этим мальчишкой. Его глаза горят неподдельным восторгом, когда он смотрит на Augustissimy... Я склонен думать, я склонен...

Констапелю Крюйзу никак не сказать, к чему он склонен.

– - Седалище зловонного диавола, -- выругался шотландец затейливо.

– - Тише, Крюйз, эти шаркуны могут слышать.

– - Я склонен думать, что кавалергардский молодчик не на шутку влюблен в нашу belle-femme.

Констапель Леруа весело подмигнул Трубящей Славе, точно хотел сказать: "Вы только послушайте, что плетет мой дуралей".

– - Уверяю вас, камрад, русские, конечно, свиньи, но русская императрица, которой мы имеем честь служить, -- даю вам слово шотландца, -- прекрасна.

– - Да... Но она в два раза старше этого мальчишки, хороша любовь.

– - Бывает, камрад. А к тому же не вижу, в чем ее старость. Я заметил, что женщине с хорошим цветом лица и белыми зубами может быть под пятьдесят, а она выглядит, как молодая девушка... У нас в Лондоне... Я расскажу вам одну лондонскую историю. Младший сын чопорной шотландской фамилии, молодчик его лет, полюбил актрису лондонской оперы. Ее звали Элиара Орэ. Уверяю вас, Орэ была старше нашей belle-femme, а он моложе Ланского. У мистрисс Орэ были чудовищные долги. Мальчишка разорился, едва не разорил отца, был выгнан из дому... Короче сказать -- этот мальчишка перед вами. Правда, он постарел лет на двадцать.

Леруа блеснул зубами:

– - Как, Крюйз, кроме пунша вы знали любовные истории? А что же с мадам Орэ?

– - Мадам давно померла, помяни, Господи, ее душу... Я только хотел сказать, что императрицы, как и актрисы, никогда не стареют.

– - Афоризм неплох даже и для Вольтера.

Морские капитаны поспешно отошли от Трубящей Славы, на них плавно надвинулась волна танцоров.

Бакалавру не удалось протискаться дальше аванзалы, доверху увешанной портретами. Придворные щеголи с висками, причесанными ailes du pigeon [крылья голубя (фр.)], кавалеры в шелковых чулках grande tenue [парадная форма (фр.)], оттеснили Кривцова за колоннаду. Жал под мышками персиковый кафтан, надеваемый лишь к светлым праздникам да к дворцовым выходам, оттягивали голову букли алевержет и тонкая проволока, вплетенная в косицу.