ногу.

– Он и нас всех дураками выставляет, - сказал матрос как бы про

себя.
– Сам-то не слишком ли умен... Ну посмотрим!

В молчании прошли мы мимо красных колес паровоза, будки с

подножкой, зеленого тендера. А вот за паровозом и зеленый вагон, без

дверей, без окон, глухой, как шкатулка. Из бойницы глядит пулемет.

– Впустите-ка, товарищи!
– крикнул я в бойницу.
– Где тут вход у

вас?

В бойнице, за пулеметом, мелькнула нога в сапоге, потом в

отверстии показались нос и прищуренный глаз.

– Чего надо? Пароль!

Но не успел я ответить, как звякнули буфера, и вагон поехал мимо

меня. Поезд тронулся. С глухим рокотом паровоз выбросил тучу дыма и

прибавил ходу.

– Стой! Машинист! Остановись!

Я бежал рядом с вагоном, уцепившись за край бойницы. Кричал и

матрос, но машинист нас не слышал.

– Прыгай на буфера, живо, эй!..
– закричали из бойницы.

Мы с матросом рванулись вперед, обогнали броневой вагон и

забросили мешок на буфер. Придерживая мешок рукой, я вскочил на буфера

сам и стал обшаривать стену вагона. Беда - на броневой стене не за что

и уцепиться... Но тут неожиданно открылась потайная дверца, и

несколько дружных рук втянули меня вместе с мешком внутрь вагона.

– Федорчук, залезай! - крикнул я. Поискал глазами матроса, а он

вон уже где: бежит чуть ли не впереди поезда! - Ну, ну, цепляйся за

лесенку, не промахнись...
– Гоп, ловко прыгнул к артиллеристам!

Я убрал голову в вагон, и за мной медленно закрылась дверца,

тяжелая, как у несгораемой кассы.

Стало темно. Осторожно, чтобы не удариться головой, я

распрямился. Гляжу, а наверху, под самым потолком, красноармеец, как

чижик на жердочке, и над ним, будто огромная шапка, круглая пулеметная

башня.

Красноармеец сидел на подвесном железном стуле и поворачивал

обеими руками штурвал. От этого и вся башня медленно поворачивалась

вместе с красноармейцем.

Я осмотрелся. В вагоне было совсем уже не так темно, как

показалось мне в первую минуту.

Броневые стены... такой же пол... броневой потолок... Вот это

вагон! Не то что наш с пушкой, ветром накрытый.

Внизу, по бортам, как окошки в подполье, светились бойницы. Их

было шесть, но только в двух стояли пулеметы: пулемет с правого борта

и пулемет с левого. Красноармейцы, сидя на полу, разбирали ленты и

готовились к стрельбе.

Я вгляделся в их лица и узнал знакомого парня - "громкочтеца".

– А, Панкратов!
– окликнул я его.
– Ты кем здесь?

– Отделенный командир, - сказал он солидным голосом, отрываясь на

минуту от дела.
– Как в роте, так и здесь...

Больше разговаривать нам не пришлось. Застучали, загремели

колеса, и вагон начало швырять из стороны в сторону: видно, поезд

проходил по стрелкам.

Я затолкал свой мешок подальше в угол и пополз к свободной

бойнице. В лицо приятно повеяло ветерком, но я сразу же невольно

зажмурился от солнца. Лучи солнца так и брызнули на меня искрами через

пролеты домов и мелькавших мимо деревьев.

Ну вот... Значит, и в бой! Часа, должно быть, четыре

проканителились со сборами, - уже солнце, а мы только выходим...

Ничего, не подкачаем, пулеметчики - ребята стреляные... Только бы

артиллеристы не оплошали. Хотя что же, там сам командир, да и

каменотес тоже артиллерист опытный. В крайнем случае они и вдвоем

сумеют заложить снаряд и выстрелить...

Есть, бьем белых!

Я сдернул фуражку и высунулся с головой наружу.

Вокзал, тополя, семафор с опущенным крылом, каменная башня

водокачки - все как бы столпилось вдали, провожая нас. Промелькнула

верстовая будка с номером. Закрытый переезд... Колодец с брошенной в

траву бадьей - и мы уже в поле.

Я стал смотреть вперед.

Поле было пестро от длинных утренних теней. Казалось, что это

куски ночи застряли между холмами, зацепились за кусты, деревья,