накрывал!

– Возьмите бинт... У меня в кармане... - проговорил он слабым

голосом.
– О-ох!..

Я обшарил карманы его френча и нашел пакет с ватой и бинтом.

Потом разорвал на раненом рукав, освободил руку и стал делать

перевязку.

Богуш закусил губу от боли:

– Потуже... Надо кровь остановить...

– Сейчас, сейчас... Как же это вас, а?

– Пулей. Оттуда... - он кивнул в сторону холмов. - В задний

вагон, к пулеметчикам, хотел пройти...

Быстро сделав перевязку, я связал из остатков бинта широкую

просторную петлю и подвесил командиру руку на груди.

– Что, или кость задета?
– спросил меня матрос.

– Нет, мякотью пуля прошла, это заживет скоро.

– Ох, плохо мне...
– прошептал Богуш. Он вдруг совсем расклеился

и запросил пить.

Малюга сбегал к машинисту и принес от него чайник.

– Вот чайку выпейте... - Старик, придерживая раненому голову,

вложил ему в рот медный рожок.

Богуш жадно напился.

– Берем, ребята, командира, - захлопотал смазчик, кивая

остальным.
– Поднимем его в вагон, да сразу и в город, в лазарет.

Но ехать в город не пришлось. Командир рассудил иначе. Посидев

еще с минуту, он собрался с силами и сам встал на ноги. Каменотес

подставил ему под здоровую руку свою кочергу.

– Обопритесь, так-то лучше будет... Обопритесь, товарищ командир!

Богуш приладился к кочерге и, посмотрев на нас, усмехнулся

бледными губами.

– Что же вы, братцы? - сказал он.
– Не надо терять головы. Мы в

бою. Командир ваш выбыл из строя, но задача должна быть выполнена...

И он стал объяснять нам боевую задачу. Оказывается, наше дело

заключалось не только в том, чтобы охранять фланг бригады; мы должны

были, как сказал Богуш, обнаруживать батареи противника и подавлять их

огнем своей гаубицы.

Но где же эти батареи, как их искать?

Богуш велел нам продвигаться для поисков вперед. Сам он, однако,

– это было видно по всему - не собирался с нами ехать. У меня

мелькнуло нехорошее подозрение. "Странно, - подумал я.
– Или наш вагон

для него жесток? В город, подальше от огня, спешит убраться?" Но,

взглянув на забинтованную руку Богуша, я поспешил отогнать эти мысли:

"Какое же я право имею подозревать раненого командира в трусости?"

Сделав все распоряжения, Богуш временно передал командование

бронепоездом каменотесу.

После этого раненый попросил нас проводить его до рощи - роща с

березками была всего шагах в двухстах позади поезда. Командир хотел

там укрыться и полежать, пока подсохнет рана. А на обратном пути мы

должны были забрать его на бронепоезд. Так уговорились.

Только добрели мы толпой до рощи и присели у опушки, как вдруг с

той стороны, откуда доносились звуки боя, что-то запылило по проселку.

Проселочная дорога змейкой шла прямо к нашей опушке. Ребята

переглянулись и залегли по сторонам дороги - кто с оружием, а кто и

без оружия. Смазчик побежал к поезду дать знать об опасности

пулеметчикам.

Мы не сводили глаз с клубившейся все ближе и ближе пыли.

– Да это же наши! - вдруг закричали ребята, выбегая из засады.
–

Глядите - красный флаг!

В следующую минуту мы уже разглядели санитарные фуры с высокими

брезентовыми верхами. Их сопровождал отряд конных бойцов.

Наш раненый, завидев санитарный обоз, сразу приободрился.

– Идите теперь, товарищи, идите, - заторопил он нас, - и без того

я вас задержал... В бой, вперед! - скомандовал он, кивнул нам на

прощание.

Мы со всех ног, наперегонки, пустились к поезду.

– Вперед, ходу!.. - крикнул каменотес машинисту, едва только

последний из нас добежал до подножки вагона.

Бронепоезд тронулся. Мы все, столпившись у борта, следили за

фурами. Фуры приближались к роще, а сама роща - казалось нам с поезда

– все отступала назад. Но вот фуры уже у опушки - защитного цвета их

верхи стали сливаться с зеленью деревьев... Пропал из виду и наш