кулачья в военных шинелях с беднотой, убийства, казни, погромы.

В тягостном сознании своего бессилия, угрюмые и ожесточенные,

бойцы покидали город... Штаб подготовлял наутро контратаку, и был

издан приказ, по которому еще до сумерек должны были выйти из города

главные силы бригады. А в полночь было приказано сняться всем

остальным, до последнего связного красноармейца.

Наш бронепоезд, пока шла эвакуация, дежурил на станции. Сразу же

по возвращении с позиции каменотес, как старший теперь по должности,

донес в штаб, что наш командир выбыл из строя. Рапорт этот пришлось

составлять троим - Панкратову, Федорчуку и мне; сам каменотес, не

очень, видно, полагаясь на свою грамотность, только расписался на

рапорте - царапнул подпись закорючкой.

В штабе ответили: "Ожидать распоряжений", и мы, чтобы не терять

времени, занялись своим хозяйством: пополнили на артиллерийской базе

запас снарядов, зарядов и пулеметных лент, съездили на топливный

склад, набрали там дров, потом стали под водоразборную колонку и

накачали полный тендер воды.

Незаметно подошел вечер.

На юге темнеет быстро, а в этот раз ночь показалась особенно

темной: нигде вокруг ни огонька. Мы сидели в молчании около

бронепоезда, даже не видя, а только чувствуя друг друга. Старались не

курить, а если кому-нибудь становилось невмоготу без курева, тот бежал

на паровоз и высасывал там цигарку, присев на корточки перед топкой.

Темно, хоть глаз выколи! А тут еще поблизости противник... Где он

сейчас? Может быть, цепи петлюровцев подбираются уже к станции? В этой

темени недолго и в окружение попасть... Пока было светло и в городе

шел бой, не стоило опасаться: выстрелы и пролетавшие пули показывали,

с какой стороны мог подойти враг. Но с темнотой стрельба прекратилась,

и теперь ребята хватались за винтовки при всяком шорохе...

Половина нашей команды находилась у вагонов, а другая половина -

в охранении. Эти бойцы стояли цепочкой вокруг поезда на таком

расстоянии, чтобы в случае чего можно было подать голос и друг другу и

на самый бронепоезд.

Подошла и моя очередь идти в секрет. Я занял свой пост - он

пришелся около вокзала - и начал медленно прохаживаться по перрону,

стараясь ступать без шума, - перрон был завален грудами обрушившихся

кирпичей, битого стекла и штукатурки.

В это время в конце перрона мигнул огонек. Я притаился с

винтовкой у стены. Но это оказался свой, железнодорожник. Он навел на

мое лицо красный свет, потом зеленый и быстро упрятал фонарь обратно

под полу. Однако я успел заметить, что подошли двое. Второй был

красноармеец с винтовкой.

– Вам пакет из штаба, - негромко сказал красноармеец, и я узнал в

нем нашего штабного вестового.

– Пакет?.. Обожди-ка, я позову товарища, который поездом

командует.

– А пакет на твою фамилию писан, - сказал красноармеец.

– То есть как на мою фамилию?

Я взял у него пакет, пощупал - пакет с сургучной печатью.

Железнодорожник приоткрыл под полой фонарь, и я поднес пакет к огню.

Да, так и написано: "Медникову".

Что бы это значило? Никогда еще мне не присылали штабных

пакетов...

Поколебавшись минуту, я сломал печать и вскрыл пакет.

"Приказываю вам, - прочитал я, - немедленно принять командование

бронепоездом. Об исполнении донести. Комбриг Теслер".

Что такое?.. Мне - командовать бронепоездом?

– Слушай-ка, товарищ, - сказал я, - тут какая-то путаница. Верни

это писарю. Он, должно быть, адрес переврал...

– А про то нам не ведано, - сказал вестовой и подал мне шнуровую

книгу: - Распишитесь в получении.

Я черкнул в книге свою фамилию и, предупредив соседнего бойца,

что должен отлучиться на минуту, со всех ног бросился к полевому

телефону. Телефон был у переезда, в стрелочной будке.

Вбежал к телефонистам, схватил с аппарата трубку. Требую

комбрига. В трубке пощелкало, и я услышал его голос:

– У аппарата.