камни... Лучшего укрытия, чем эти тени, противник не мог бы и

придумать для наступления!

Посматривая вокруг, я отыскивал нашу пехоту - и вдруг заметил над

далекими холмами дымки шрапнельных разрывов. Ага, вон где схватка

идет! Но людей не было видно, их скрывали холмы. Я перебежал к другому

борту, опять выглянул: тут тихо, спокойно, только отдельные группы

красноармейцев в боевом охранении. "Так... Значит, мы с бронепоездом

на самом фланге, прикрываем фланг бригады... Серьезная у нас задача.

Надо глядеть в оба!"

Я вернулся к своей бойнице. Но не успел я и голову просунуть, как

прямо передо мной, взметнув землю, с грохотом рванул снаряд.

Я отпрянул: осколки дробью ударили в броневую стену.

В траве зачернела, все удаляясь, дымящаяся яма...

Опять грохнуло - и снаряды, летевшие до этого к станции, словно

спотыкаясь на полпути, стали разрываться то по одну, то по другую

сторону бронепоезда.

Я следил за разрывами. Мимо... Опять мимо!

Весело было кричать: "Мимо! Эх, как хорошо, тютелька в тютельку

по лягушкам в канаве! Опять мимо! Скосоглазили, бандитские шкуры!"

Но тут машинист рывком прибавил ходу, и снаряды стали падать

далеко позади поезда. А мы уже въехали в рощу. Зашелестели, царапая

ветками по броне, разросшиеся за лето деревья. Поезд остановился. Мы

были в укрытии.

– Приготовиться... к бою!.. - прогремел в рупор голос из

переднего вагона.

– Слышишь?
– Я обернулся к Панкратову.
– Это тебе кричат!

Панкратов кивнул и поднялся на ноги. Гулко, как в бочке,

прогудела в вагоне его команда. Красноармейцы, раскинув ноги

ножницами, легли к пулеметам. Ощупали замки, примерились к куркам. Тут

из темного угла вышел какой-то долговязый красноармеец в рваных

ботинках, без пояса - я его прежде и не заметил. Он вынес охапку

плоских железных коробок и свалил на пол.

– Ш-ш... Не можешь, что ли, без грому?
– зашипели на него.

Долговязый, спохватившись, присел и уже осторожно, совсем без

звука, разобрал коробки. Потом, пройдя на цыпочках, он поставил по

паре коробок возле бортовых пулеметов, а сам с остальными стал

посередине вагона, под башней.

Это были коробки с запасными пулеметными лентами.

Поезд опять начал медленно двигаться. Панкратов, отдав последнее

распоряжение, прилег на пол возле меня, и мы с ним стали глядеть через

бойницу.

Вот уже поезд вышел из рощи. Снова открылось холмистое поле.

Я глядел вправо, влево, мысленно делил поле на квадраты,

обшаривал каждый квадрат глазами, чтобы не упустить какого-нибудь

притаившегося незваного гостя.

– Травы-то хороши... - сказал как бы про себя Панкратов. - Под

второй уже укос, гляди-ка, поспели.

И тут только я заметил, как хороша в самом деле июльская трава.

Рослая, густая, сильная. Трава была особенно яркой после утренней

росы. Роса обсохла, и согретый воздух, поднимаясь от земли, заносил в

вагон свежие полевые запахи.

– А косить кто выйдет эти медовые травы? - задумчиво продолжал

Панкратов.
– Пуля скосит да пожар уберет...

– Их бы самих на покос, этих буржуев, что войну затеяли, -

отозвался красноармеец из башни. - Косы бы в руки да пустить не

посуху, а в болото их, кочки обкашивать... К нам их, в Вологодскую!

Поимели бы уважение к крестьянскому труду!

Панкратов вдруг отпрянул от бойницы и оглушил меня криком:

– Огонь! На две ладони вправо, рамка две тысячи... Давай,

Никифор!

И в эту же секунду в трех шагах от меня, через соседнюю бойницу,

гулко забил пулемет.

– Что такое? Куда ты стреляешь, Панкратов?

– Да вон они. Разве не видишь? - Панкратов схватил мою руку и

наставил мне ее перед глазами, как указку.
– Да ты подале гляди. Во-он

горбок...

Я отдернул руку:

– Вижу, вижу!

Словно черные бусинки рассыпались по пригорку и покатились

вниз... Цепи! Ах черт... Это они свои резервы подают! Вовремя же мы с

бронепоездом подъехали...

– Круши их, бей, Панкратов!.. А пулеметчик твой надежный? Не