– Но что же еще от меня требуется?

Иван Лаврентьич напомнил мне мои ночные пререкания по телефону с

Теслером, когда я так внезапно попал в командиры.

– Неправильно, товарищ Медников, ты реагировал на приказ, -

сказал Иван Лаврентьич. - Не ожидал от тебя. Какое имеешь право

отказываться? Разве это праздная выдумка комбрига? Или моя?.. Это

приказ революции. Понял? Революция поставила тебя на бронепоезд!

Он встал, суровый и торжественный. И я поднялся вслед за ним и

стоял не двигаясь, с замирающим сердцем.

– Понимаешь, Медников, кто ты теперь? Без таких, как ты, красных

офицеров наша Рабоче-Крестьянская Армия существовать не может...

Я запротестовал. Никак я не мог признать себя красным офицером.

Если бы еще по саперному делу...

– Ну вот... - развел руками Иван Лаврентьич. - Вот твоя

дисциплина... Дунул - и нет ее!

Уже на рассвете, когда закурились дымки над трубами хат и

заскрипел, подавая воду говорливым хозяйкам, журавель, я вышел от

Ивана Лаврентьича на улицу села.

...Наутро, когда дежуривший по бронепоезду Панкратов построил

всех бойцов на поверку, я вышел к команде и сказал краткую речь.

Крики негодования раздались из шеренги, как только бойцы услышали

про измену Богуша.

Потом все смолкли.

– Прошу слова, - сказал в общей тишине рослый железнодорожник с

синими кантами, наш замковый.

– Говорите, - сказал я.

Железнодорожник громко плюнул перед собой и ткнул носком сапога в

песок:

– Вот мое слово. Больше об этом гаде и говорить нечего!

Слово взял Федорчук.

– Что ж, - сказал матрос, - одним паршивым псом стало больше...

Так ведь нам не поштучно их травить. Так и так приходится бить всей

стаей!..

– Верно!
– дружно поддержали матроса бойцы.
– Вот правильно!

Один только смазчик при известии об улизнувшем изменнике весь

переменился в лице и стал требовать, чтобы я, ни минуты не

задерживаясь, не дожидаясь приказа, вел бронепоезд полным ходом на

позицию.

– Изловлю собаку, сам-один с винтовкой проберусь к белым гадам...

вот посмотришь!
– твердил он, все больше горячась.

Бойцы с тревогой поглядывали на смазчика. Вся команда уже знала о

его тяжелой болезни, и теперь каждый считал личным своим долгом

оберегать товарища от всего, что могло бы ему повредить. А сейчас

человек так разволновался, что дальше некуда...

Но тут неожиданно развеселил всех каменотес.

Старик по свистку дежурного первым вышел на поверку и с тех пор

за все время беседы не проронил ни слова, только слушал. И вдруг он

выскочил из шеренги и хлопнул себя по карманам.

– Та вин же, подлюга, кочергу у меня унес! - гневно вскричал

старик и, покачав головой, добавил сокрушенно: - От-то я горазд рот

раззявив - хочь колесами идь!..

Все бойцы, а смазчик первый, ответили дружным хохотом.

Глава пятая

В этот день мне впервые пришлось вести бронепоезд в бой.

Петлюровцы с утра не давали о себе знать. Видно, заняв Проскуров,

они делали перегруппировку сил и подтягивали резервы, чтобы снова

обрушиться на нас.

Комбриг послал разведку, а бронепоезду приказал выдвинуться и

пощупать противника - обстрелять район станции.

Мы двинулись. Между разъездом, где мы ночевали, и Проскуровом

места холмистые, пересеченные балками, железная дорога поворачивает

здесь то вправо, то влево. Куда ни глянешь - глаз упирается то в

песчаный откос, то в зеленые террасы холмов. Пришлось мне

останавливать бронепоезд, карабкаться на холмы и оттуда осматривать

местность в бинокль. "Лучше уж помедлю, - решил я про себя, - но зато

выберу позицию как следует!" Иные места мне казались подходящими, да

только с этих мест противник не был виден... Наконец я рассмотрел на

горизонте знакомую серую башню водокачки. Но самый город еще был

заслонен от нас холмами. Да и водокачку я видел не всю, а только самую

ее верхушку.

Я еще продвинул бронепоезд к станции, еще, и наконец холмы