и серп, и напильник... Но спохватился и что есть силы зажал кулак в

кулаке.

– Добрый у вас напильничек... - прошептал крестьянин и осторожно

перевел дыхание.

– Бархатный, - вмешался я.
– Идет для чистовой отделки!

Голос мой дрогнул. Иван Лаврентьич посмотрел на меня и еще ниже

склонился над работой.

– Бархатный! - воскликнул крестьянин, вконец очарованный. -

Бачите, у майстера и на железе бархат!

Наконец Иван Лаврентьич вручил серп крестьянину.

– Отдай жинке. Теперь, брат ты мой, этим серпом она два урожая

снимет. Так ей и скажи... Есть еще какая починка в хате? Нету?

Завернув свой инструмент в холстину, Иван Лаврентьич выслушал

слова благодарности и проводил крестьянина до дверей. Потом закинул

крючок на двери и туча тучей стал расхаживать по комнате.

Я только поеживался, глядя на него: "Ну и всыплет за Богуша!.."

А он молчит. Молчит и молчит...

У меня мелькнула мысль: "Надо улизнуть!", потом другая: "А как?"

Я встал и степенно спросил, где телефон, чтобы позвонить по делу.

Иван Лаврентьич усмехнулся, как мне показалось, с презрением:

– Никому не сказался, видать?

И послал меня в соседнюю хату.

Я позвонил в оперативное отделение штаба, чтобы знали, где меня

найти в случае, если будет бронепоезду приказ.

А потом, на дворе, я забрался в цветочный куст и стал нюхать

мальву. Как хорошо пахнут цветы! Теперь мне и думать не хотелось о

каком-то там Богуше. Так бы вот стоял и стоял у цветка, а тем

временем, глядишь, приказ подоспел бы из штаба... И с легким сердцем -

в бой!

А какое небо над головой!.. Какие крупные, отборные звезды -

такие же, как здешние плоды.

Однако сколько же можно стоять на дворе!.. Эх, была не была! Я

крякнул для бодрости и вернулся в хату к начальнику политотдела.

Он все еще ходил по комнате и даже не взглянул на меня. Я увидел,

что Иван Лаврентьич помрачнел еще больше.

Я сел тихонько, стараясь не привлекать его внимания...

И вот состоялся разговор.

Только заговорил Иван Лаврентьич совсем не о том, чего я ожидал.

– Я видел, - сказал Иван Лаврентьич, - твои завидующие глаза,

Медников; видел, как растревожил тебя мой напильник.

Я так и вспыхнул от неожиданности.

– Извините, Иван Лаврентьич... - забормотал я. - К делу меня

своему потянуло. Извините, глупость...

– Да какая же это глупость, неразумная ты голова! - сказал Иван

Лаврентьич и остановился передо мной. - Голоса своей души не узнал?

Душа рабочего в тебе говорит, а ты, что же, отрекаешься?

Теперь я окончательно смутился.

А он продолжал говорить простым своим голосом, от которого всегда

веяло таким теплом. Но сейчас в его словах звучали гнев и горечь:

– Отлучен наш рабочий класс от своего инструмента, Илья! Вот тебе

и душа твоя правду сказала; стосковались мы все - кто по верстаку, кто

по горну - ох стосковались! Это такая тоска, Илья, - хуже голода, хуже

жажды...

– Правда, Иван Лаврентьич, правда...

– Ты помнишь ленинский декрет о мире?

Как не помнить! По всему Петрограду белели листы с декретом. На

нашем заводе красная гвардия их расклеивала; как пришли после взятия

Зимнего - винтовки в сторону и... Увлекшись, я стал делиться с Иваном

Лаврентьичем воспоминаниями, но он перебил меня:

– Нам нужен мир, но, чтобы отстоять его, мы должны быть

сильными...

Он сидел у стола и, поплевывая на пальцы, направлял фитиль у

свечи, которая сильно нагорела. Помолчал и твердо выговорил:

– И бдительными.

Он усадил меня рядом с собой.

– Сначала о Богуше...
– начал разговор Иван Лаврентьич.

Я соскочил со скамейки:

– Уничтожу собаку! Только бы встретить... Спать не буду, все силы

положу... Изловлю гадину!

– Сразу и слов фонтан... Ишь ты, водопроводчик!.. Помолчи-ка, я

тебе слова, еще не давал. Уничтожить изменника - это само собой; не

твоя пуля, так другая для такого Богуша у нас найдется. А сейчас я

хочу, чтобы из этого случая ты сделал правильный вывод.