дорогам. Иногда где-то совсем вблизи бренчали катившие мимо

артиллерийские повозки со снарядами или доносилась глухая дробь копыт,

когда мчались по проселку верховые. Но ничего этого я не видел: небо

было обложено тучами - ни звезд, ни луны. Только из приказа я знал,

что все это разноголосое движение направлено к единой цели, к позиции,

и совершается по строгому плану - для предстоящего нам утром боя.

Новая позиция была впереди, близ Проскурова, и сейчас там окапывалась

наша пехота.

Мои бойцы уже спали, устроившись в вагоне кто как: матрос и

смазчик лежали в обнимку, - должно быть, для тепла;

железнодорожник-замковый покрылся крестьянской свиткой, которую

догадался прихватить с собой в сундучке; племянник, в чем был, забился

между ящиками; а сам Малюга, забрав себе все чехлы от орудия,

расположился на них, как на постели, и даже подушку себе скатал из

чехольчика для прицела.

Я назначил первую смену часовых от пулеметчиков и тоже стал

укладываться. Разостлал шинель и присел на корточки, чтобы вытряхнуть

из карманов обоймы патронов. С патронами в карманах не поспишь, все

бока исколют! Опорожнил карманы, щупаю рукой, а там бумажки еще -

одна, другая. Вот и пакет с сургучной печатью, совсем скомкался. Я

вынул все бумаги и зажег фонарь, их рассматривая. "Надо будет

командирскую сумку завести, - подумал я, - а то недолго и растерять

приказы".

Ну, теперь спать!

Я потянулся к фонарю, чтобы задуть огонь, - вдруг, слышу, у

самого вагона фыркнула и забренчала сбруей лошадь.

– Кто такой?
– окликнул я, заглядывая через борт.

– Конный, - ответил голос из темноты, - из штаба.

– Пароль?
– спросил я всадника, показав ему на всякий случай дуло

винтовки.

Он назвал мне шепотом пароль и, в свою очередь, спросил отзыв.

Мы обменялись секретными словами и после этого уже продолжали

разговор, как знакомые. Впрочем, разговор был короткий.

Он привез бумагу. Вот она:

"Командиру бронепоезда.

Представить подробные сведения об обстоятельствах ранения бывш.

командира Богуша. Сообщить, кем и куда был эвакуирован раненый с места

боя. По наведенным справкам, Богуш ни в одном из лазаретов бригады на

излечении не состоит..."

Я так и обомлел. Как не состоит? Что такое?

Гляжу на подпись: "Начальник особого отдела".

Еще раз прочитал все.

Особый отдел... Потерялся Богуш... Ничего не понимаю!

Я вырвал чистый листок из записной книжки и сел писать сведения.

Пишу, а у самого в голове одна мысль: "Где Богуш? Не сквозь землю же

он провалился!" И живо представил себе, как я перевязал раненого, как

мы все сообща проводили его к роще, а в это самое время из-за холмов

показался санитарный обоз, и как потом мы, уже одни, побежали на

бронепоезд и поехали дальше. А Богуш остался и сел в фуру...

"Сел?" Я напрягал память, чтобы припомнить, как он садился.

"Санитары его взяли?.. Как будто нет - санитары в белом, а белое

издалека видно, с поезда-то мы бы заметили. Значит, он сам взобрался в

фуру. А вдруг... вдруг он махнул мимо фуры, да через дорогу, да в

рощу, в кусты?.."

Я бросил писать и принялся будить храпевшего на весь вагон

матроса. Он во сне забормотал что-то о скверной койке на корабле, но я

потер ему уши, и он понял наконец, что он не у себя на миноносце, а на

бронепоезде.

Матрос встал с ящиков, кряхтя и потирая бок.

– Слушай, Федорчук, - сказал я. - Ты сигнальщик, глаз у тебя

острый. Говори сразу, не задумываясь: видел ты или не видел, как

садился в санитарную фуру Богуш?

Матрос медленно приставил руку к подбородку и стал скрести его

всеми пятью пальцами.

– Отвечай точно, Федорчук, без промаха, тут дело серьезное, -

сказал я.

Матрос выпустил из пальцев подбородок и стал тереть лоб.

– Нет, - сказал он наконец, - так, чтобы в точности, чтобы

сказать наверняка, не видал!
– И матрос убрал руку со лба.
– Мелко уже