Иван Лаврентьич взял по щепотке табаку у одного, у другого, а

матрос принес ему нераспечатанную осьмушку из нашего артельного

запаса. И сразу же захлопотал насчет чая.

– А ты это брось, Федорчук, - остановил его Иван Лаврентьич. -

Недосуг мне с вами чаевничать. Сейчас поеду.

Но мы не отпустили начальника политотдела.

– Иван Лаврентьич, - заговорили бойцы, - побудьте с нами.

Обрисуйте нам текущий момент! Охота знать, что на свете делается...

Начальник кивнул на свежую пачку газет:

– Да вы же грамотные. Вот и читайте.

А бойцы опять:

– Иван Лаврентьич, вы так складно рассказываете... Вот у нас спор

зашел: была нынче весной Советская Венгрия - а где она? Толкуем

промежду собой, да все врозь. И Советская Бавария была - опять не

стало, как же так? Чтоб люди за свою Советскую власть не заступились.

Непонятно.

– Что ж, давайте поговорим, - сказал Иван Лаврентьич,

присаживаясь поближе к фонарю. - Мало еще у них каленого народа -

коммунистов мало, большевиков, - сказал Иван Лаврентьич. - И

классового опыта нет... Но дайте срок, и они выйдут на дорогу.

Слыхали, что товарищ Ленин говорил на конгрессе Коммунистического

Интернационала? Говорил товарищ Ленин перед делегатами рабочих разных

стран и сказал так: "Пусть буржуазия всего мира продолжает

неистовствовать, пусть она изгоняет, сажает в тюрьмы, даже убивает

спартаковцев и большевиков - все это ей больше не поможет. Победа

пролетарской революции во всем мире обеспечена". И рабочие разных

стран запомнят это ленинское слово... Победа, товарищи, за нами!

Иван Лаврентьич уехал. Я уложил бойцов спать.

Приказа из штаба еще не было. Я с Федорчуком, Малюгой,

Панкратовым и машинистом сделал обход поезда. Мы проверили вооружение,

паровоз, ходовые части вагонов - все было в боевой готовности.

После этого я и своих помощников уложил спать.

Мне хотелось остаться одному и побыть у орудия.

Внизу мерно расхаживал часовой. Я его не видел в темноте и только

по хрусту песка мог определить, когда он приближается и когда

удаляется от меня. Но этот шорох не мешал сосредоточиться.

Я предупредил часового, чтобы боевой приказ, как только он будет

получен, подали бы мне сюда, к орудию.

Начала всходить луна, похожая на большой неразгоревшийся фонарь.

Таким блеклым очком светит только что зажженная железнодорожная

стрелка, пока стрелочник еще приправляет фитиль. Вспомнились

стрелочные огни, и я почувствовал, как стосковался по ним. Ведь после

Проскурова - на станциях ни огонька: все делаем в темноте, все

ощупью... И вдруг такой фонарище на небе!

Луна взошла. Теперь орудие передо мной - во всех подробностях.

Я прислонился к гаубичному колесу и спросил себя: "Отвечай,

Медников, отвечай себе самому по всей совести: способен ли ты идти в

бой уже красным офицером?" Рука по привычке потянулась в карман за

тетрадкой, но я сказал себе: "В записки не заглядывать!" И убрал руки

за спину.

Могу ли я сказать по совести, что на бронепоезде создана

дисциплина? Отвечаю: нет для моих бойцов и для меня самого дома

роднее, чем бронепоезд. Здесь наша семья, наша жизнь и счастье. И если

бы я вдруг захотел наказать кого-нибудь, то самым страшным приговором

было бы: "Иди, брат, на все четыре стороны, возвращайся к себе в

деревню, в свою хату!"

Но мне не приходилось и, уверен, не придется выносить такого

приговора. Для революционного бойца лишение оружия мучительнее, чем

приговор к смерти.

Да, отвечаю по совести: дисциплина есть и она прочна, как цемент.

Об этом я с гордостью скажу Ивану Лаврентьичу и комбригу на той

комиссии, которая соберется, чтобы принять от меня экзамен. И оба

порадуются вместе со мной, потому что ведь они сами мне во всем

помогали.

Но знаю ли я свое артиллерийское дело? Иначе какой же я красный

офицер?.. "Гандзя", ответь за меня!.. Молчит гаубица... В бою она

ответит, вот когда!