«Никто не волен отказываться. Это выше человеческих возможностей. Мы способны лишь выполнять предназначение. Те, у кого это получается, идут дальше, остальные уступают место новым претендентам, чаще всего даже не подозревая, что наказаны за свою внутреннюю слепоту и небрежность в выполнении миссии, данной им Провидением. Так что, можно только умереть, а отказаться невозможно, как нельзя полностью отказаться от воды и пищи».

«Но ведь нельзя наказывать за то, чего человек не осознает. Это все равно что бить младенца за то, что он плачет! Это несправедливо!»

«Да, младенец не способен понять, за что его наказывают. Кстати, он тоже может погибнуть, но это не будет расплатой за невыполненное предначертание. Это будет кара его родителям. В отличие от ребенка взрослые обязаны не только смотреть, но и видеть. Не только идти, но и стремиться. Не только брать, но и давать. Человек не имеет будущего, если не задумывается над тем, что происходит вокруг, или задумывается, но ничего не делает. Чем глубже прячешь голову в песок, тем вернее ее потеряешь».

«Пропагандируешь активную жизненную позицию? Понятно. Агитация спорная, но может сработать. Все зависит от истинных целей агитатора. С кем я говорю?!»

«Ни с кем. Это твои собственные мысли. Ты осознал, что на самом деле обладаешь бульшим количеством скрытых талантов, чем тебе казалось раньше, поэтому и родились эти мысли. Признайся, ведь ты подозревал об этом и подспудно искал ответ на этот вопрос».

«Какой вопрос, что еще за „это“? Ничего я не искал!»

«Ты искал ответ на вопрос, в чем твое предназначение, ты чувствовал, что оно у тебя есть, но никак не мог понять, в чем же его суть. Вот ты его и нашел».

«Нашел? И в чем мое предназначение? Я и теперь не понимаю!»

«Открой глаза. Сейчас ты все поймешь».

Перед внутренним взором зажглись ослепительно белые софиты, но, чтобы избавиться от их света, хотелось не зажмуриться, а, наоборот, распахнуть глаза насколько это возможно.

Туманов так и сделал. Он открыл глаза и резко сел на полу. Руки были прижаты к груди, а по пальцам стекали капли крови. Виктор вдруг вспомнил, что произошло, и похолодел. Его даже замутило от таких воспоминаний. Он осторожно отнял руки от груди и заглянул под сложенные ладони. В рубашке зияла аккуратная дырочка, вокруг которой потихоньку подсыхала кровь. Виктор расстегнул пару пуговиц. На груди тоже была кровь, но откуда она взялась, достоверно сказать было нельзя. Никакой раны в проекции дырочки не оказалось.

«„Группа крови на рукаве… пожелай мне удачи в бою…“ — сыщик вытер пальцы о рубашку. — Это, что ли, и есть удача?»

Туманов сделал глубокий вдох, затем выдох, потер «больное» место и снова глубоко вдохнул. Дышалось прекрасно. Никаких неприятных ощущений. Ни раны, ни боли, ни смерти. Вот такое вот странное решение непонятной «сверхзадачи».

Туманов осмотрелся по сторонам. За столом по-прежнему сидели три субъекта, кстати сказать, вполне довольных жизнью и без выполнения всяких там сверхзадач. Павел и Островский беседовали, распивая подаренный судьбой коньяк и банально закусывая его лимоном, а мастер Чесноков цедил кофе. Со стороны они выглядели как трое участников ток-шоу, увлеченно рассуждающих на тему, какие же нынче времена. На безвременно (вопреки теме) ожившего гостя студии никто не смотрел, но Виктор чувствовал, что делают это они специально.

Туманов с трудом поднялся с пола, кое-как вскарабкался на свободный стул — все тот же деревянный «трон», поставленный кем-то на свое место, — и вопросительно уставился на Чеснокова.

Мастер подвинул пистолет по столу Островскому и кивнул Павлу, призывая снова разлить коньяк по рюмкам. Полковник бросил загадочный взгляд на Туманова и разлил, игнорируя требования этикета, по полной. Чесноков почти повторил свое движение, но теперь подвинув Виктору рюмку.

— За боевое крещение, господин Туманов.

— Это… глупая шутка?! — сыщик снова невольно потер грудь, хотя необходимости в этом не было, в месте несуществующего ранения даже не зудело.

— Пуля в спинке, — спокойно сказал мастер. — Я недаром усадил вас на этот дубовый трон. Позади дорогущий телевизор, не хотелось портить.

Ухмыляющийся Паша проследил, как совершенно растерянный Виктор одним глотком, без тоста или приглашения составить ему компанию, выпивает свою порцию, и налил еще. Островский и мастер Чесноков пригубили коньяк чисто символически. Сейчас им было не до дегустации. Оба с неподдельным интересом смотрели на Виктора. Что видели — вопрос, но смотрели во все глаза, как на бесценную картину.

Туманов молча «махнул» еще рюмку, зажевал лимоном и только после этого сумел, наконец, задать вопрос:

— Так я жив или нет?

— Живее всех живых, — хмыкнул Павел. — Будь ты трупом, кто бы стал на тебя коньяк переводить?

— Я не тебя спросил, большой брат, — отмахнулся Виктор и уставился на мастера. — Вы мне скажите.

— Вы живы, — Чесноков снисходительно покивал, ободряюще похлопал Виктора по запястью, затем достал кисет и принялся набивать трубку. Расширять пояснения он, похоже, не собирался.