щели. Эх, неудачно получилось, – треснул сухой сучок! Тихо хрюкнула свинья. Как по

сигналу, замерли поросята, затаились в тени. Неподвижен воздух, – трудно меня учуять.

Вслушиваются...

«Ну, – думаю, – пропала охота! Зверь будет терпеливо стоять, пока не разберет, в чем

дело».

И мне приходится ждать, – не стрелять же в неясное пятно! Пробило двенадцать... час...

Занемели ноги, стали как чужие... Больше невмоготу сидеть в напряженной позе. Однако моя

выдержка победила – всё-таки я пересидел: успокоилась матка, хрюкнула мягко, и

закопошились поросята, забегали, возятся с тыквой – пытаются раскусить ее.

На помощь приходит мамаша. Носом поворочала тыкву, наступила ногой на неё, да как

хрустнет зубами...

Подходящий момент! Бесшумно вставляю в щель куреня стволы. Хочу стрелять с колена.

С усилием пытаюсь переставить одеревяневшую ногу, но, не подчиняясь мне, она падает, как

обрубок. Я валюсь плечом на стенку. Затрещал курень. Резко гукнула свинья, и – как не

бывало выводка, – исчез. Прошумел где-то в камышах и смолк.

Поохотился!.. Иду к деду. Не успеваю и рта открыть, как слышу:

– Сам знаю! Не сумел пересидеть её. Ноги у тебя занемели, неладно уселся. Надо заранее

удобно устраиваться. Хочешь, чайку согрею?

За чаем старик утешает меня:

– К тебе, на огород, приходила гуртовая. Напугал ты их так, что нескоро сюда явятся. Вот

кабан – того жди завтра на винограднике.

Вечером я опять у деда Степана. Рядом с белой хатой у него вышка. На больших ветвях

старой яблони целое сооружение, положены жерди, а на них настланы камыш и осока.

Отсюда Степан Егорович всё видит. Здесь он и отдыхает.

Три года назад заложил дедусь молодой фруктовый сад. С увлечением помогали ему

пионеры-мичуринцы, приехавшие из города в лагерь.

Ровными линиями тянутся яблоньки. Каждое деревцо подвязано к колу мягкой мочалой,

чтобы прямей росло. Вся посадка хорошо прижилась. И немудрёно: дед – опытный садовод.

Для посадки выбирал саженцы без всякого изъяна – с прямыми стволами, с хорошими

мочковатыми корнями. Потому всё и принялось.

Посидели мы у вышки, побеседовали.

Дождавшись луны, отправляюсь на заседки. Глубокая канава отделяет виноградники от

камышей. В весеннее половодье этот ров не дает воде затоплять сады.

Лежу в тени, под кустами виноградных лоз, поддерживаемых жердями. Над головой

висят кисти ягод. Тут найдешь любые сорта винограда – черный, белый, алый.

Впереди меня, за валом, начинаются камыши. Старик говорил, что «здесь самый выход

зверя» через отлогое место канавы...

Откуда-то появился русак. Прыгнул и прижался к земле возле ружья. Меня не заметил.

На обоняние свое заяц не полагается, а я не шелохнусь. Сел косой, поводил ушами. Лапкой

тронул усы, пригладил голову. Ткнул носом в сталь стволов и испугался. Как махнет в

сторону!..

Жду кабана. По моему расчету, ещё не время ему выходить, а камыши потрескивают.

Беру ружье, подползаю к тутовому дереву на валу. Отсюда виднее и удобней стрелять...

Ломится, необычайно смело идет кабан. Слышится, будто фукнул носом. «Продувает

болотный дух, чтобы лучше чуять», – вспоминаю слова деда о повадках кабана...

Треснула камышинка... В тростнике показались неясные очертания крупного зверя... Раз

за разом стреляю – посылаю две пули. Быстро перезаряжаю... С хриплым мычаньем зверь

тяжко валится.

Перестал кабан шевелиться, и я осторожно приблизился к нему. Всматриваюсь: бычок!

Обыкновенный, годовик!..

Дед Степан долго смеялся надо мною, потом откашлялся, отдышался и, глядя на мой

удрученный вид, успокоил:

– Этого бузивка уже давно ищут. Отбился от стада. Правление решило зарезать его на

мясо и отправить на полевой стан колхозникам. Давай сейчас, по холодку, свежевать его, а

утром отправим.

Не ждал я такого счастливого исхода.

Кабан больше не показывался, но скоро прошел слух, что он объявился у водяной

мельницы. Днем и ночью вращает протока огромное колесо. С шумом падает, плещется вода.

А кабану это и надо: людям не слышно, как заберется он и хозяйничает у мельника